]
Граф Пернайн смог встретиться с Сиерой только к послеобеденному чаю. Однако Сиера, взглянув на часы, произнесла следующее:
— Ах, боюсь, я смогу уделить вам лишь около тридцати минут.
Граф Пернайн был слегка ошеломлен. Голос и манера речи дочери, с которой он не виделся два дня, полностью изменились.
Прежде голос Сиеры напоминал переливчатый звон нефрита в тональности соль, а речь была кроткой, нежной и полной кокетства. Теперь же её голос стал естественным и более низким, а слова она бросала прямо и отрывисто.
Более того, само содержание её слов приводило в замешательство. Обычно Сиера вела себя как «дочь, которой настолько приятно беседовать с отцом, что она теряет счет времени», и Граф всегда приходилось первым её отпускать. Но сегодня Сиера сама уверенно ограничила разговор тридцатью минутами.
Граф Пернайн, непривычно растерянный, спросил:
— Куда ты так торопишься?
Сиера ответила:
— Ах, вчера мне не удалось найти подходящий дом. Нужно поехать и осмотреть варианты. Риелтор заедет за мной через тридцать минут.
Граф Пернайн вспомнил слова, сказанные Сиерой всего неделю назад.
«Разве в мире есть что-то более важное, чем время, проведенное с отцом? Эти минуты для меня — величайшее счастье».
Это было чистой ложью. Дочь, которая твердила: «Я люблю папу больше всех на свете!», в свои восемнадцать лет в одночасье доказала, что на самом деле верны совсем иные суждения: «папа < утренний сон», «папа < собака», «папа < риелтор».
Граф Пернайн на мгновение зажмурился, чувствуя головокружение от того, как сильно изменилась его дочь.
— Да, если подумать, ты говорила, что собираешься съехать, Сиера.
После этого повисло молчание — он не знал, как продолжить разговор.
Сиера прислушивалась к тиканью часов и, когда прошло ровно пятьдесят восемь секунд, не выдержала и заговорила первой:
— Сейчас вы хотите что-то сказать мне по поводу того, что мое отсутствие на чаепитии графини Спирс доставило семье неприятности. Но поскольку я смертельно больна, вы не решаетесь говорить грубо, а из-за того, что мое поведение изменилось, вы просто не знаете, с чего начать. Верно?
Слова, которые Сиера выпалила пулеметной очередью, были чистой правдой, поэтому Граф Пернайн лишь крепко сжал губы.
Он не мог ни подтвердить это, ни опровергнуть. Однако Сиера, знавшая, что ей осталось жить всего двадцать восемь дней, не могла терпеть такие бессмысленные паузы.
Каждая минута и секунда были на счету!
Интуиция подсказывала ей: если позволить Графу Пернайну вести беседу, он начнет ходить вокруг да около в своей «благородной» и «аристократичной» манере. Поэтому она решила взять инициативу в свои руки.
Конечно, за восемнадцать лет она не делала этого ни разу, но она больше не была той прежней чистой, хрупкой и болезненной Сиерой Пернайн.
Между тем Арчибальд был в полном смятении от каждого её слова, столь непохожего на её привычную манеру общения.
Раньше Сиера с мягкой улыбкой предваряла суть дела приятными словами, говоря что-то вроде: «Отец, простите мою дерзость, но могу ли я спросить вас об одном?..». Почему же теперь она рубит сплеча?
Сиера, словно прочитав его замешательство, подняла левую руку и произнесла:
— Ах, вы, должно быть, удивлены моей внезапной переменой в общении. Надеюсь, вы скоро к этому привыкнете. Прежний стиль был слишком вычурным, приходилось постоянно ходить вокруг да около, а мне, честно говоря, с учетом того, сколько мне осталось жить, это кажется утомительным и пустой тратой времени. Вы ведь отнесетесь к этому с пониманием? Впрочем, даже если нет, я и впредь буду говорить именно так.
И любезно добавила:
— В конце концов, мы ведь оба — Пернайны. Разве нам, своим людям, не будет так удобнее?
Графу Пернайну пришлось признать её правоту. Если отбросить отсутствие вежливости, по сути она была права.
К тому же, Сиере оставалось жить всего месяц, так что было вполне естественно, что ей теперь всё нипочем.
Видя, что Граф Пернайн не злится и не угрожает, Сиера снова заговорила:
— Полагаю, вы рассматриваете вероятность того, что мое намерение съехать и вчерашнее отсутствие связаны: мол, я затаила обиду на семью и хочу, чтобы всё пошло прахом.
— Хм.
Граф Пернайн не смог возразить. Сиера и не ждала ответа, продолжая свою мысль:
— Скажу сразу: это лишь раздутое эго мужчин нашего дома.
В тот же миг Граф Пернайн поперхнулся и закашлялся.
Теперь казалось, что Граф Пернайн, получивший удар фактами прямо в солнечное сплетение, страдает больше, чем «смертельно больная» Сиера.
Хрупкая восемнадцатилетняя юная леди, которой суждено было умереть в следующем месяце, сейчас энергично как никогда пронзала отца клинком правды.
— Чтобы была обида, должны быть ожидания. Если вы думали, что я так жаждала любви отца и братьев, то вы ошибались. Я никогда особо не стремилась к вашей любви. Ни разу за все восемнадцать лет.
Сказав это, Сиера выпрямила спину и посмотрела прямо в глаза Графу Пернайну.
Арчибальд испытал странное чувство. Ведь это был первый раз, когда дочь, которая всегда ластилась к нему, смотрела на него так прямо и с такой дистанции.
Сиера слегка улыбнулась. И в этой улыбке Граф впервые увидел свою любимую покойную жену, Маривезер.
Он не мог пошевелиться. В тот миг он впервые по-настоящему осознал, что Сиера — их общая с Маривезер дочь, и в особенности — дочь своей матери.
Графиня Маривезер Пернайн была известна как добрая, щедрая и мягкая со всеми женщина, но её истинная натура была полной противоположностью. Её публичный образ был сплошным притворством.
На самом деле она была безразличной, резкой и даже острой на язык. Но такой она представала только перед Арчибальдом и тремя сыновьями.
Четверо мужчин семьи Пернайн глубоко любили Маривезер и даже чувствовали некоторую гордость за то, что только они знают её настоящую.
И теперь Сиера смотрела на отца с точно таким же лицом, как у Маривезер.
— В остальном же я благодарна за то, что вы вырастили меня и тратили на меня много денег, пусть и ни капли не любя. Но что ж, раз родили ребенка, то обязаны его растить, а траты на меня приносили выгоду и семье, так что мы с Пернайнами в расчете.
Граф вздрогнул. Он и не подозревал, что Сиера знала: образ «дочери, обожаемой отцом», созданный ею, помог Пернайнам избавиться от имиджа холодной семьи и принес пользу. Он не ожидал от неё столь четкого понимания реальности.
Сиера продолжала:
— Всё равно через двадцать восемь дней я покину этот мир, так что мне совершенно безразлично, что станет с Пернайнами. Будет ли у вас всё хорошо или же вы разоритесь — мне всё равно. Однако, раз вы решили дать мне дом, слуг и десять миллионов Арк, я должна отплатить за это.
И всё же, Сиера тоже была Пернайн. Только что он видел в ней Маривезер, но в том, как она резко обрывала узы родителей и детей, переводя всё в плоскость «ты — мне, я — тебе», Арчибальд узнал самого себя. Кончики его пальцев, спрятанных за спиной, нервно забарабанили.
Арчибальду хотелось что-то сказать дочери.
Но он не мог придумать, что именно.
Разумеется, Сиере было совершенно не интересно, что он скажет, поэтому она не стала ждать реакции отца и продолжила:
— Поскольку я хочу отдохнуть, я отменю участие во всех светских мероприятиях. Однако я решила посетить Регулярный императорский бал, который состоится через три дня. Я сама появлюсь там и переложу ответственность за слухи с семьи на себя, так что больше не беспокойтесь об этом.
Раздался стук в дверь. И голос Поппи:
— Юная леди.
Услышав этот голос, Сиера кивнула отцу.
— Кажется, пришел риелтор. Тогда я пойду.
— Сиера.
Арчибальд окликнул её совершенно импульсивно.
Сиера остановилась и посмотрела на него. Граф почувствовал, как у него пересохло в горле — в том, как она слегка склонила голову, он снова увидел Маривезер.
Сиера ждала недолго.
— Если вам нечего сказать, я пойду.
— Сиера, — снова позвал её Граф. Брови Сиеры нахмурились. Боясь, что она уйдет, Граф поспешно и с трудом выдавил:
— Не хочешь ли ты… остаться?
Граф, который не любил свою дочь ни капли на протяжении восемнадцати лет, впервые попытался её удержать, когда до её смерти оставалось двадцать восемь дней.
Лишь спустя несколько секунд он осознал, что именно произнес.
«Не хочешь ли ты остаться?»
Сказав это, Арчибальд на мгновение напрягся. Он ожидал, что Сиера спросит: «Почему?».
Он в смятении думал, что ей ответить.
«Потому что ты вдруг напомнила мне твою покойную мать?»
Нет, это звучало бы слишком внезапно. Должна быть причина получше.
Арчибальд за долю секунды задействовал весь свой мозг.
«Точно. Скажем так: как бы бездушно я ни вел себя до сих пор, мне неспокойно оставлять смертельно больную дочь жить одну».
Это не выглядит жалко, звучит вполне благородно и изящно!
Судя по тому, что он всё еще заботился о благородстве, изяществе и приличиях, этому человеку было еще далеко до исправления.
Подготовив ответ, Арчибальд ждал, когда Сиера спросит: «Почему?». Через пару секунд нежные губы Сиеры разомкнулись.
— Нет.
Этот ответ настолько отличался от ожидаемого и был настолько кратким, что Графу Пернайну пришлось мысленно вернуться назад: «Погоди, что я только что спросил?».
Ах, да. «Не хочешь ли ты остаться?».
И Сиера ответила «Нет».
Постойте, и это всё? Так коротко?
Арчибальд в замешательстве поднял голову.
Но Сиеры уже не было, словно она телепортировалась. Пока Арчибальд предавался раздумьям, она вышла из кабинета, даже не попрощавшись. По меркам Сиеры, она и так потратила на отца слишком много времени.
Конечно, Сиера могла бы спросить «почему». Но она не сделала этого по двум причинам.
Во-первых, узнав «почему», она выслушала бы убеждения, на которые пришлось бы возражать. Ей было лень даже представлять это.
Во-вторых, и это была более важная причина — честно говоря, ей было всё равно.
Пока Арчибальд пребывал в прострации, Сиера, цокая каблуками, покинула особняк Графа Пернайна.
В тот момент её мысли были заняты вовсе не внезапно изменившимся поведением Арчибальда, а лишь твердым решением не падать сегодня в обморок.
Она даже не осознала, что Арчибальд изменился. Что и говорить, в этой семье мужчины и женщины совершенно не интересовались друг другом. Это стоило признать.
Хотя для Графа Пернайна с недавних пор всё изменилось.
В легком оцепенении он присел на край рабочего стола. Почему же он до сих пор не видел в ней следов своей любимой Маривезер?
Если подумать, внешне она была точной копией Маривезер, и даже её характер — резкий внутри, но притворно-мягкий снаружи — был точь-в-точь как у жены!
Стоило Сиере лишь сменить манеру речи, как осознание нахлынуло подобно цунами. Арчибальд обхватил голову руками.
И как он мог не замечать этого раньше?
Они все были настолько поглощены утратой Маривезер, что не понимали: она всё еще была рядом с ними в лице Сиеры.
Но теперь было слишком поздно. Оставалось всего четыре недели, и Сиера не ждала любви Арчибальда.
Он знал, что переезд не случается в мгновение ока, и верил, что сегодня вечером Сиера всё же вернется. Он решил снова позвать её на разговор вечером и попытаться переубедить.
Арчибальд твердо вознамерился окружить дочь заботой в оставшиеся четыре недели.
Тогда, возможно, Сиера сможет уйти из жизни с улыбкой.
То, что он не смог дать Маривезер всё самое лучшее перед её смертью, было его незаживающей раной на протяжении восемнадцати лет.
Он хотел сделать для Сиеры всё возможное.
От внезапного прилива нежности сердце Арчибальда заныло.
Впервые за долгое время — а точнее, за восемнадцать лет — Граф Пернайн поддался чувствам.
«Отныне я буду относиться к Сиере по-настоящему хорошо. Чтобы в свой последний миг она улыбнулась, глядя на меня».
Однако чувства Арчибальда длились недолго.
Потому что Поппи вернулась одна и протянула ему собственноручно написанное письмо... вернее, записку от Сиеры.
『Новый дом мне понравился, поэтому я сразу подписала контракт и решила остаться там с сегодняшнего дня. Прилагаю контракт. Не могли бы вы прислать людей, мою одежду и деньги на расходы?
От Сиеры.』
Это было в высшей степени прагматичное письмо, где перечислялись только дела.
Вопреки ожиданиям Арчибальда, Сиера молниеносно закончила с переездом.
В письме не было ни слова о том, что она будет скучать по отцу, даже из вежливости.
Арчибальду стало немного одиноко.
Обновлено: 09.04.2026