Глава 3
Чакар, едва переступив порог, отвернулась к стене, торопливо смахнула ладонью щёки и начала стучать по рюкзаку, сбивая пыль. Нужно было стереть все следы. Иначе мама спросит.
— Всё в порядке? — раздался голос Марьям из кухни.
— Да, мама, — ответила Чакар, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Всё хорошо.
Она повесила рюкзак на гвоздь у двери, спиной к тому месту, где на брезенте еще виднелось пыльное пятно, и принялась накрывать на стол, уткнувшись в тарелки. Она никогда не рассказывала матери о насмешках Хабиба. Зачем? Чтобы добавить ей ещё одну заботу, ещё одну причину для тихой печали в глазах? Чтобы мама пошла выяснять отношения с Айшат и слышать новые унижения? Нет уж. Свою боль она носила молча, как носили воду из дальнего родника — тяжело, но необходимо.
В соседнем доме, за резными ставнями, Айшат, поправляя золотые серёжки, наблюдала за сценой у калитки через щель в занавеске. Её губы сложились в презрительную гримасу. Когда сын, хмурый и понурый, зашёл в дом, она обернулась к нему, сложив руки на груди.
— Хабиб! Сколько раз говорить — нечего тебе возиться с этой сиротой! Что ты ей, носильщик? Она нам не ровня, ты слышишь? Не ровня!
Её звонкий, высокомерный голос, привыкший повелевать, легко преодолел расстояние между дворами. Слова, чёткие и острые, как льдинки, долетели до Чакар, которая как раз несла к столу кувшин с водой. Девочка замерла на мгновение, сердце сжалось от новой, ещё более горькой обиды. «Сирота». «Не ровня». Она поставила кувшин так, что вода плеснулась через край, и тихо села на своё место, опустив глаза в тарелку.
Хабиб, стоявший в прихожей, вздрогнул от крика матери. По его лицу прошла волна гнева — тёмной, бессильной злости, направленной не столько на Чакар, сколько на этот дом, на эти правила, на это высокомерие, которое он должен был воплощать.
— Мама, да ни с кем я не вожусь! — угрюмо, сквозь зубы бросил он, с силой пиная ботинки в угол. — Отстань!
Он прошёл в большую, светлую комнату, где на столе уже стояли тарелки с горячим ужином. Запах жареного мяса и свежего хлеба обычно сводил его с ума, но сейчас вызывал тошноту.
— Садись, сынок, кушать. Чего такой хмурый? — смягчив тон, сказала Айшат, разливая суп.
Хабиб посмотрел на ломящийся от еды стол, потом — на закрытую дверь своей комнаты. В ушах ещё стояли слова Чакар: «Я тебя ненавижу». И слова матери: «Не ровня». Они сплелись в один тягучий, удушающий ком.
— Я не буду кушать, — отрезал он, и голос прозвучал чужим. — Нет аппетита.
Не глядя на удивлённое, начинающее темнеть лицо матери, он развернулся, зашёл в свою комнату и громко, на весь дом, хлопнул дверью. Звонко щёлкнул замок.
Он сел на кровать, уставившись в окно, за которым медленно синели сумерки. Оттуда, с края обрыва, едва виднелась плоская крыша соседского дома. Там горел одинокий, тусклый огонёк. Не было ни ненависти, ни злорадства. Была просто тяжёлая, непонятная тяжесть на душе. И ему вдруг до тошноты надоело быть тем, кем он должен был быть: сыном председателя, задирой, тем, кому «не ровня».
Обновлено: 22.01.2026