Следующий день в Белгоре был посвящён отдыху и личным делам. Компания ненадолго разбрелась. Аранион, томимый своей обычной тягой к небу, бесцельно бродил по Главной площади. Солнце било в глаза, толпа гудела вокруг, пахло жареными лепёшками и конским навозом.
У фонтана, на расстеленном потертом коврике, сидел зазывала — типичная городская достопримечательность. Тощий, с хитрыми глазами, он залихватски жестикулировал, заманивая прохожих:
«Эй,добрый люд! За серебряную монетку — история, от которой кровь стынет, а дух захватывает! Подвиги героев, ужасы Искажённых, тайны древних руин! Кому поведать?»
Аранион знал этот тип. Попрошайка, сплетающий полуправду и вымысел для легковерных туристов. Он уже хотел пройти мимо, как вдруг в общий поток слов врезалась фраза:
«…и тогда небо пронзила Большая Стрела!»
Аранион замер, как вкопанный. Сердце ёкнуло. Он повернулся и подошёл ближе.
Зазывала, увидев потенциального клиента, тут же оживился:
«А,молодой господин! Вижу, человек знающий, ценитель настоящих саг! Всего одну монетку — и вы услышите то, чего нет ни в одной хронике! Историю из первых уст, от моего родного брата!»
Аранион молча вытащил серебряную монету и бросил её на коврик. Ему было плевать на «хроники». Ему нужны были детали.
Зазывала, быстро припрятав монету, понизил голос, приобретая драматичный, заговорщицкий тон:
«Дело было во время Великого Нашествия. Мой брат, честный скотовод, жил в предгорьях у самой границы с Проклятыми землями. Когда пришла Тьма, он бросил всё и бежал с семьёй. Бежал, слыша за спиной визг и рёв тех… тварей.».
Он сделал паузу, оглядываясь, будто и сейчас боялся, что тени услышат.
«И вот,когда уже казалось, что смерть настигнет их у следующего холма… небо изменилось. Сначала — ничего. Тишина. Потом… они увидели. Две огромные, стрелы, пронзившие облака. Летели они беззвучно, быстрее любой птицы, только воздух позади них дрожал и искрился.А когда пролетали над головами и уносились дальше за ними дрожала земля, и колени. И ве́дали они себя не как птицы, а… как хищные ястребы. Развернулись вдалеке, там, откуда шла самая гуща орды.»
Рассказчик привстал, изображая полёт руками.
«И тогда пошёлгром. Но не с небес, а от тех стрел! Они начали… плеваться. Из-под их крыльев вырывались огненные шары, которые падали вниз и взрывались с таким грохотом, что у брата в ушах потом три дня звенело. Каждый взрыв — и целая куча Искажённых обращалась в пепел и клубы чёрного дыма. Это была не битва. Это была… жатва. Жатва смерти.»
Глаза Араниона горели. Он представлял каждую деталь. Не «Гоплитов», не «Соколов»… а что-то большее. Ударная сила.
«И самое диво, — продолжал зазывала, — они не улетели. Они кружили. Как коршуны над полем боя. Выжгут участок, умчатся за горизонт — и через время возвращаются, чтобы выжечь следующий. И так трижды, пока брат с другими беженцами добирался до самых стен Белгора. Трижды эти стальные стрелы проносились над их головами, и каждый раз люди падали ниц, не от страха, а от… от мощи. От ощущения, что сам воздух рвётся от их ярости.»
Рассказчик закончил, откинувшись назад, делая вид, что вытирает несуществующий пот.
«Вот такая история,молодой господин. Брат мой до сих пор, бывает, ночью вздрагивает, вспоминая тот грохот…»
Но Аранион уже не слушал заключения. Он стоял, и по его щеке, к его собственному изумлению и ужасу, скатилась слеза. Это были не слёзы жалости или страха. Это была… тоска. Тоска по чему-то, что он никогда не видел, но что было частью самой его сути. Тоска по той мощи, что решала судьбы битв, кружа в небесах.
И из этой тоски родился жгучий, ясный вопрос. Он посмотрел на зазывалу, и голос его звучал хрипло от сдавленных эмоций:
«Как они назывались?У этих… стрел. Было ли у них имя?»
Зазывала растерялся. Он продавал эмоции, а не технические термины.
«Э-э…имя? Кто их знает, молодой господин. Брат говорил просто — «Небесные Молоты». Или… «Громовые Птицы» какие-то. Разве у железных чудовищ бывают имена?»
Аранион не стал настаивать. Он кивнул, бросил на коврик ещё одну монету — уже не как плату, а как благодарность за бесценный кусочек мозаики его мечты — и медленно пошёл прочь, не видя площади вокруг.
В его голове звучал рёв несуществующих двигателей и грохот канонад. Он знал теперь, что «Сокол» — лишь разведчик, лёгкий соколок. А там, наверху, были орлы. Громовые птицы, несущие огонь и смерть целым армиям. И его вопрос, выжженный в сознании, звучал теперь не как «как летать», а как:
«Как ими командовать?»
Он понимал, насколько это безумно, недостижимо. Но понимал и другое: теперь у его мечты появилось не только направление — вверх. У неё появился масштаб. И этот масштаб был столь грандиозен, что делал даже убийство химеры голыми руками чем-то мелким и приземлённым.
Обновлено: 08.04.2026