Место: Кабинет командующего, Командный центр Анклава. На столе лежала не стратегическая карта угроз, а внутренняя схема объекта под кодовым названием «Заповедник-2» — действующего военного аэродрома, расположенного всего в десяти километрах от границ Анклава. Его единственный полноправный хозяин — отставной полковник ВВС, последний пилот своего поколения — Игнат Сергеевич Волков, он же «Дед».
Именно там, в идеально сохранившихся гермоангарах, стояли два истребителя Су-27. Не памятники, а законсервированные, но полностью готовые к полёту боевые машины. Бесполезные, поскольку их особое авиационное топливо закончилось ещё до Изоляции, но бесценные как источник уникальных технологических решений.
Соколова стучала пальцем по отчёту главного инженера Академии Синтеза. «Мы упираемся в потолок с системами управления «Ястреба». Наши композиты и энергетика — впереди, но «мозги»… стабильная, «глупая», аналоговая логика их бортовых ЭВМ, невосприимчивая к магическим шумам… нам это нужно. Без этого «Ястреб» вблизи аномалий Проклятого континента ослепнет и разобьётся. Мы не можем это синтезировать. Мы можем только перенять. А для этого нужны оригинальные блоки. Хотя бы от одного самолёта.»
Перед ней стоял генерал Демидов. Вид у него был такой, будто его отправляли не в десятикилометровую поездку, а в самое пекло Проклятого континента. Он был бледен, и в его глазах плескался неподдельный, личный ужас.
Демидов, с трудом выдавливая слова: «Командор… мы уже пытались «договориться». Прошлой весной. С письмом от Совета, с гарантиями, с предложением ротации почетного караула…»
Он замолчал, сглотнув ком в горле. «Он… Дед. Он живёт там с двумя такими же старыми машинами. Считает аэродром, ангары и «свои самолёты» суверенной территорией. Он нас не впустил на лётное поле. Стоял на КПП в засаленном комбинезоне, с медалью «За боевые заслуги» на груди, и сказал: «Указывать мне на моей земле будет только Генштаб. А его, — говорит, — я с 91-го года не видел. Идите лесом».
Демидов закрыл глаза, вспоминая. «А когда я, как дурак, начал говорить о приказах командования Анклава, о высших интересах… он медленно повернулся, взял здоровенный газовый ключ, лежавший на будке… И пошёл на меня. Не побежал. Пошёл. Твёрдым, строевым шагом. И заорал так, что, кажется, в Анклаве услышали: «Ты, штабная крыса! Ты понимаешь, что такое Борт 24? Это Сашка! Он в 88-м на учениях «Щит» лучший результат по ракетам показал! А это — Миша! Он у меня после ремонта двигателя как шелковый стал! Это не железо! Это — мои сыновья! И вы, слюнтяи, хотите их на иголки разобрать?!»
Генерал вытер пот со лба. «Он гнался за мной до самого выхода. Не пытался ударить. Просто… преследовал. И кричал: «Чтоб твои дети так же по запчастям разошлись!». Я… я отступил. Приказать охране нейтрализовать его? Это… это как приказать расстрелять памятник. Да и охрана… многие из старших кадров его чтут. Он для них… как дух-хранитель.»
Соколова слушала, не перебивая. Она представляла эту сюрреалистичную картину: одного из высших офицеров новой цивилизации, за которым гоняется по взлётной полосе седой безумец с ключом, защищая двух спящих стальных птиц. Это была не служба. Это было служение. Последнее, фанатичное, святое служение ушедшему миру, воплощённому в двух совершенных машинах.
«Вы поступили правильно, что отступили, Марк, — тихо сказала она. — Насилие здесь — не решение. Это было бы… убийством чего-то большего, чем человек.»
Она вздохнула, её взгляд стал тяжёлым. «Но «Ястребов» нам нужно запустить. И выборов у нас нет. Мы не можем позволить себе сентиментальность, когда на кону безопасность сорока тысяч человек.»
Демидов напрягся, ожидая приказа штурмовать ангар силой. Но Соколова сделала нечто иное. Она сняла с вешалки простую полевую куртку без знаков различия.
Соколова: «Значит, так. Вы — его враг. Штабная крыса, пришедшая отнять сыновей. Я для него — пока никто. Может, услышит.»
Демидов ахнул: «Командор, вы не можете! Он… он неуравновешен! Он вас…»
«Он не сумасшедший, Марк, — перебила она. — Он — самый здравомыслящий человек из всех нас. Он четко знает, что защищает, и почему. Он видит мир без иллюзий. Просто его мир кончился 40 лет назад, а он отказался это принять.»
Она поправила воротник. «Я пойду к нему. Не как командор. Как человек, который просит. Спрошу, что ему нужно для сохранения его… сыновей. И предложу обмен. Не угрозами. Возможно, частью нашей энергии для поддержания ангара, материалами для консервации… Или чем-то ещё. Но в конце концов, мне нужно будет попросить его позволить нам взять у одного из них… «органы». Чтобы спасти других детей. Дети Анклава.»
Её голос звучал ровно, но в нём была стальная, непоколебимая решимость. Она шла на невозможные переговоры. Не с врагом, а с хранителем последней святыни старого мира, стоявшей в десяти километрах от столицы нового. Она шла просить отца позволить разобрать одного сына, чтобы спасти жизни тысячи других сирот. И шансов на успех почти не было. Но иного выхода у неё не оставалось.
Обновлено: 08.04.2026