— …Почему именно мне?
— Не слышал? Сказали же, что это не та задача, которую можно поручить обычному студенту. Значит, нужно спросить у «необычного».
Чхве Сончхоль демонстративно пожал плечами.
— Я прекрасно помню студента Пак Юсына. Такое не забывается. Завалиться на первую же лекцию в стельку пьяным и дрыхнуть на задней парте, а потом в щепки разнести мою машину… Такого сорвиголовы свет не видывал.
— …
— И вот этот самый человек не просто поступил в нашу юридическую школу Университета Хангук, но и умудрился занять пятое место в рейтинге, обойдя столько блестящих умов?
— С точки зрения здравого смысла это невозможно, — добавил Сончхоль.
— А раз это произошло, значит, ты – гений, который этот самый здравый смысл и разрушил. Впрочем, я допускаю такую вероятность. Ты ведь всё-таки племянник директора Кана, которого называют не иначе как столпом корейской юриспруденции.
Сончхоль намеренно подчеркнул моё родство с Кан Чхансу.
Вместе с утверждением, что мои оценки – нечто из ряда вон выходящее.
— Вот я и хочу поглядеть, на что способен этот «гений».
Его намерения были шиты белыми нитками.
«… Ну и тип».
Сончхоль явно собирался выставить меня на посмешище, втянув в дело, которое, по заверению лучшего студента Син Соджуна, было неразрешимым на студенческом уровне.
А затем он планировал поставить под сомнение мои баллы и использовать это как рычаг, чтобы пошатнуть позиции директора Кан Чхансу.
— Вы слышали?
— Пак Юсын – племянник директора? Тогда, может быть…
Среди студентов уже пополз шёпот, в котором прорастали семена сомнений, посеянные Сончхолем.
Разумеется, он просчитался, и очень сильно.
Чхансу никогда не помогал мне, видя во мне лишь бельмо на глазу, а свои баллы я – тот, кто занял тело настоящего Пак Юсына – выгрызал честным трудом, выжимая из себя все соки.
А самое главное…
— Хорошо, — согласился я.
Лично для меня это дело не было неразрешимым.
— Была не была, давайте попробуем.
— Э-э… Что?
Когда я без тени сомнения потянулся к трубке, на лице Сончхоля промелькнуло замешательство.
— Алло. Господин О Гитхэ, вы меня слышите?
— А, да-да.
— Я проанализировал и систематизировал всё, что вы рассказали.
— Да.
— Боюсь, только на основании этого будет трудно предъявить дому престарелых юридические претензии.
— К-как же так…
— В данной ситуации с точки зрения гражданского права можно выдвинуть два основных аргумента.
Во-первых: иск о возмещении ущерба в связи с нарушением «обязанности по соблюдению мер предосторожности», согласно которой дом престарелых должен был заботиться о вашем отце и поддерживать его здоровье.
Во-вторых: иск о возмещении ущерба из-за врачебной ошибки, поскольку в ортопедическом отделении дома престарелых неверно диагностировали травму, что привело к серьезному ухудшению состояния.
«В обоих случаях правовое обоснование – статья 750 Гражданского кодекса, но вряд ли стоит это разжёвывать».
Я не экзаменационный лист заполнял. Моя задача сейчас – дать человеку, не смыслящему в законах ни черта, понятные объяснения и план действий. Правовая доктрина подождёт, её я распишу позже в экспертном заключении.
— Оба варианта малоперспективны. Дом престарелых – не полноценная больница, поэтому к ним не предъявляются столь же высокие требования по уходу. Если системы безопасности и количество сиделок соответствуют нормативам, доказать халатность практически невозможно.
— Т-тогда как насчет врачебной ошибки?
— Тоже сложно. Несмотря на расхождения с диагнозом университетской клиники, сам по себе неверный диагноз ещё не означает преступную халатность.
Я решил привести доступный пример.
— Помните новости прошлых лет? Один врач неверно истолковал рентгеновский снимок, назначил неправильное лечение, и в итоге пациента перевели в другую больницу, где он скончался через полгода от осложнений. Казалось бы, вина врача очевидна, но Верховный суд и тогда не признал это врачебной ошибкой.
— Это же просто немыслимо!
— …Откуда он знает этот судебный прецедент? — Обронил кто-то в аудитории.
Откуда? Да оттуда, что я «попаданец»!
Это было дело 1986 года. Разумеется, когда я готовился к государственному экзамену на юриста, я натыкался на него в разделе «Доказывание ответственности за специфические правонарушения».
Прецедент старый, в современных учебниках его часто опускают, но когда в оригинальном вебтуне выходила эта глава, я специально его разыскал. Даже ссылку в комментариях оставил и попал в топ. Гордился потом, читая ответы в духе: «Похоже, этот парень реально шарит в законах».
В следующей главе вебтуна этот прецедент как раз упомянули, так что забыть его было просто невозможно.
— Разумеется, заявить об этом стоит, так что найдите и сохраните рентгеновские снимки, справки и заключения врачей того времени. Вместе с диагнозом из университетской клиники.
Но шансов мало.
Врач – профессия священная, на них лежит колоссальная ответственность. Именно поэтому суды крайне осторожны в оценке их решений.
«Если только это не случай, когда любой врач из ста поставил бы верный диагноз… признания ошибки не добиться».
Так или иначе, привлечь к гражданской ответственности будет непросто.
— Т-тогда… возможно ли уголовное наказание?
— К сожалению, это ещё сложнее.
В уголовном праве действует фундаментальный принцип: «Любые сомнения толкуются в пользу подсудимого», in dubio pro reo.
В конечном счёте, уголовный процесс – это когда государство клеймит гражданина преступником и принудительно ограничивает его права. В современном демократическом обществе это должно делаться с предельной осторожностью, чтобы не пострадал ни один невиновный.
Поэтому любая правовая доктрина в уголовном праве интерпретируется и применяется в пользу подсудимого. Доказать «халатность» в уголовном суде гораздо труднее, чем в гражданском, даже по одному и тому же делу.
— Да это бред какой-то! С отцом такое случилось, а мы ничего не можем сделать?!
Клиент О Гитхэ был вне себя от ярости, но что я мог поделать, если так устроена правовая система? Остальные студенты, слушавшие разговор, сочувственно закивали.
— Раз уж судебный прецедент таков, тут ничего не попишешь.
— Статьи об ответственности за правонарушения мы все знаем, но… доказать критерии халатности чертовски сложно.
— И всё же он круто всё разложил, связав знакомые нормы с редким прецедентом. Я вообще не понимал, с какой стороны подступиться, а он вывел логичное «нет». Это впечатляет.
Кажется, подозрения в мой адрес начали понемногу утихать.
Если вопросы к экзамену или темы для докладов ещё можно было как-то выведать заранее, то содержание звонка, поступившего прямо сейчас, предугадать невозможно.
Но этого было мало.
Раз уж ко мне прицепился этот балласт в лице Чхве Сончхоля, нужно было расставить все точки над «i», чтобы впредь не возникало никаких лишних шумов.
— П-подождите, вы говорили, что хотите что-то проверить…
Самое время для решающего удара.
— Есть один момент. Кое-что кажется мне неестественным.
— А? О чем вы?
— С чего вдруг ваш отец вообще попал в этот инцидент с падением?
— …Простите?
— Судя по вашим словам, хоть он недавно и перенёс операцию, при наличии ходунков он вполне мог передвигаться самостоятельно. Трудно представить, что отсутствие сиделки мгновенно привело бы к падению.
— Может, ночью было темно? Или пол скользкий? А! Так, может, нам заявить об этом как о ненадлежащем обеспечении безопасности в доме престарелых…
— Нет, вряд ли в этом дело.
Я прервал Гитхэ и достал из сумки ноутбук.
Вбил в поисковик название учреждения. Вскоре на экране высветилась главная страница их сайта.
— На сайте этого дома престарелых красуется реклама: «Наше учреждение строго соблюдает стандарты оснащения и штатного расписания для учреждений социального обеспечения пожилых людей согласно правилам реализации Закона о благосостоянии пожилых людей».
Теперь ищем эти самые «стандарты оснащения и штатного расписания».
Передо мной развернулись огромные таблицы, но сейчас меня интересовало лишь несколько пунктов.
Наличие ночного освещения в коридорах.
Наличие пандусов на лестницах.
Покрытие пола из мягких и нескользких материалов.
Минимум одна сиделка на 2,3 постояльца.
— Судя по фотографиям интерьеров и отчетности о персонале, они действительно соблюдают эти нормы. Раз есть ночное освещение, версия с темнотой отпадает. По фото нельзя на сто процентов судить о покрытии пола, но… было бы странно соблюдать все правила и проколоться только на материале пола.
— Т-тогда почему мой отец…
— Если и есть проблема, то, скорее всего, в самих ходунках, которые якобы «поскользнулись». Попробуйте вспомнить: отец рассказывал в последнее время что-нибудь необычное о жизни в доме престарелых?
И я вкрадчиво добавил:
— К примеру, может, он с кем-то ссорился? Был какой-то конфликт?
— А-а!
Гитхэ вскрикнул так, будто его ударило током.
— В-вспомнил! Было! Дня за два-три до падения он жаловался, что среди сиделок есть один наглый тип, с которым они постоянно цеплялись по любому поводу…
— Это важное свидетельство. Узнайте у отца имя этого человека и давайте с ним «поговорим». Кроме того, потребуйте у дома престарелых проверить состояние ходунков и предоставить записи с камер видеонаблюдения на момент происшествия.
— Н-насчёт камер я уже спрашивал, но они сказали, что по внутреннему уставу показывать их не положено.
— Это незаконно. Согласно 35-й статье Закона о защите персональных данных, владелец системы видеонаблюдения не имеет права отказать в доступе к записи человеку, который на ней запечатлен. Потребуйте снова, запишите разговор, и если откажут – несите запись в полицию.
— …Спасибо! Огромное спасибо! Кажется, я вижу свет в конце туннеля!
В голосе клиента, нашедшего новый путь, зазвучала надежда. Он еще несколько раз поблагодарил меня, сказав, что и подумать об этом не мог, и поспешил повесить трубку, чтобы немедленно расспросить отца и разыскать того мерзавца-сиделку.
«Собственно, этот парень и есть виновник».
В оригинале ситуация разрешилась только после изнурительных судебных тяжб, когда сиделка, не выдержав мук совести, сам признался стороне истца. Он затаил злобу на отца Гитхэ после бесконечных ссор и специально подменил его ходунки на неисправные. Думал, старик просто шлёпнется на задницу, и он над ним посмеется, но когда дело дошло до тяжелой операции, не на шутку струсил.
Я с самого начала знал всю подноготную.
Все эти рассуждения о вероятностях и стандартах нужны были лишь для того, чтобы убедить клиента. Если найти сиделку и выбить из него признание, спорным моментом дела перестанет быть капризное «доказывание халатности учреждения».
Можно требовать возмещения ущерба напрямую с сиделки или стрясти деньги с работодателя-учреждения через статью 756 Гражданского кодекса – ответственность работодателя. Имея на руках такое железное доказательство, как признание, выиграть дело не составит труда.
А учитывая, что этот человек достаточно импульсивен и слабохарактерен, раз готов покаяться от угрызений совести, получить от него показания при должном давлении будет несложно.
«В оригинале он признался слишком поздно: записи стёрли, ходунки выкинули, и героям пришлось попотеть в поисках улик».
Но на этот раз всё будет иначе. Я вовремя дал совет, как закрепить доказательства.
«Про камеры и закон о персональных данных я тоже помнил – в прошлой жизни охранник на работе просветил».
Короче говоря.
Дело закрыто.
— Ну что ж.
Я наконец оторвал взгляд от блокнота и поднял голову.
— Хотите что-то сказать?
Мой взгляд встретился со взглядом Чхве Сончхоля, который смотрел на меня с таким видом, будто его только что огрели пыльным мешком по голове.
— Э-э, ну, я… — он долго мямлил что-то нечленораздельное, пока наконец не выдавил:
— П-поразительно…
Это было признание полного поражения.
Обновлено: 23.01.2026