Дом капитана Виколина стоял на отшибе, защищенный от ветров скалой. Это был настоящий дворец по меркам зоны. Ковры, мебель из красного дерева (сделанная руками зеков), тепло, свет.
Виколин жил здесь с Машкой.
Машка...
Деревенская красавица, которая продала душу за сытую жизнь. Она была жестока, как сам дьявол.
Она любила смотреть, как зеки работают на морозе, стоя у окна с чашкой горячего шоколада.
Виколин и его сожительница Машка сидели за ужином. Стол ломился: красная икра (конфискат у браконьеров), масло, сыр.
Но аппетита у капитана не было. Он нервно помешивал ложечкой в чашке из тонкого фарфора, то и дело бросая раздраженные взгляды на любовницу.
Машка, обычно говорливая и ласковая, как сытая кошка, сегодня молчала. Её красивое, но уже огрубевшее от водки и власти лицо было мрачным.
— Да что с тобой, черт побери?! — не выдержал Виколин, швыряя папиросу «Казбек» в пепельницу. — Сидишь как на поминках! Слова из тебя не вытянешь.
— Если я тебе противна, Виколин, я могу уйти, — холодно ответила Машка, вставая из-за стола. — В бараке веселее.
Она направилась к двери, покачивая бедрами в шелковом халате.
— Стоять! — рявкнул капитан. В его голосе звякнул металл, от которого дрожали зеки. — Не смей поворачиваться ко мне спиной, Мария. Сядь и объясни, какая муха тебя укусила. Ты заперла спальню ночью. Ты не разговариваешь со мной утром. В чем дело?
Машка остановилась, обернулась и презрительно скривила накрашенные губы.
— Ты еще спрашиваешь? Ты требуешь от меня любви, ласки, преданности... А сам? Когда я спросила тебя о пустяке, ты наорал на меня как на шлюху!
— Опять ты за свое, — простонал Виколин, хватаясь за голову. — Ты про Глоцкого? Про этого доходягу 137-го? Машка, я же сказал: это государственная тайна. Гриф «Совершенно секретно». Если я открою рот — нас обоих к стенке поставят.
— Тайны... — глаза Машки хищно сузились. Она подошла к капитану, села ему на колени и обвила руками его шею. От неё пахло дурманом. — Милый... Ты же знаешь, я могила. Я твоя. Кто узнает? Мы здесь одни, посреди снежного ада. Скажи мне... Почему ты так ненавидишь этого профессора? Почему ты держишь его здесь, хотя мог бы давно списать в расход?
Виколин колебался. Он посмотрел на дверь, словно опасаясь, что КГБ подслушивает даже здесь, в глухой тайге.
— Ладно, — выдохнул он. — Черт с тобой. Слушай. Но если проболтаешься...
— Могила, — повторила Машка, целуя его в мочку уха.
— Глоцкий... — Виколин произнес фамилию с ненавистью. — Он не просто профессор. Он... связан с вещами, которые нам с тобой не понять. Пять лет назад, в Ленинграде, он был величиной. Я тогда служил в «Семерке», занимался наружным наблюдением. Мы перехватили его письмо.
— Письмо? — переспросила Машка. — Шпионаж?
— Хуже. Письмо за границу. В Шотландию. Некоему Альбусу Дамблдору.
— Кто это? Еврей?
— Если бы... — Виколин криво усмехнулся. — Глоцкий писал о какой-то «древней силе» в Сибири. О магии. Он утверждал, что здесь, в наших краях, есть места силы. И он просил этого Дамблдора о встрече. Начальство решило, что Глоцкий — псих, но опасный. Он слишком много знал о закрытых архивах НКВД. Его жена, Елена... Она была красива, Машка. Породистая сука. Она смотрела на меня как на грязь. Когда мы пришли за ним, она плюнула мне в лицо.
— И что с ней стало? — ревниво спросила Машка.
— Сгнила в дурке. А Глоцкий... Он мой личный трофей. Я выпросил его перевод сюда. Я хочу видеть, как этот «маг» и «интеллигент» превращается в животное. Как он ползает в ртути. Это моя месть, Машка. За то, что такие, как он, считают себя выше нас.
Машка задумчиво перебирала пуговицы на его кителе.
— Значит, личное... А я думала, баба замешана.
— Баба там тоже была, — хохотнул Виколин. — Знаешь, кто на него донос написал? Не поверишь. Его собственная аспирантка. Кардова. Сейчас она большая шишка в Москве. Ревность, Машка, страшная сила. Она любила его, а он любил жену. Вот она и сдала его с потрохами, придумав историю про шпионаж.
— Страшные люди... — прошептала Машка, но в её глазах читалось восхищение. Она уважала силу и подлость.
— А теперь, душа моя, — Виколин ссадил её с колен, — хватит о прошлом. Мне нужно принять ванну. Ртутная пыль въедается в поры, чувствую себя грязным.
Он направился в свою гордость — ванную комнату. Это было помещение, отделанное итальянской плиткой (украденной со стройки санатория ЦК). В полу был вырыт и облицован мрамором настоящий мини-бассейн.
Виколин включил краны. Горячая вода — роскошь, недоступная миллионам советских граждан, — ударила тугой струей.
Он разделся, глядя на свое отражение в зеркале. Еще крепкий, но уже обрюзгший. Седина, шрамы.
«Ничего, — подумал он. — Еще пару лет здесь, на северах, заработаю "северную" пенсию, выслугу — и в Сочи. Куплю домик у моря. А Глоцкий... Глоцкий останется здесь. В вечной мерзлоте».
Он погрузился в горячую воду, блаженно застонав.
Это был рай. Рай, построенный на костях рабов.
В дверь тихонько постучали.
— Кто? — лениво спросил Виколин, не открывая глаз.
— Это я, твой котенок, — промурлыкала Машка из-за двери. — Виколин, тут дело... Странное.
— Ну?
— Привели зечку. С рудника номер 483.
— Нюрку? — удивился капитан. — Эту шалаву? Зачем?
— Она говорит, у неё срочное донесение. Лично тебе. Говорит, в шахте бунт готовится.
— Бунт? — Виколин рассмеялся, и эхо отразилось от кафельных стен. — У этих дистрофиков? Чем они бунтовать будут, кандалами?
— Она настаивает. Говорит, вопрос жизни и смерти. Но Виколин... — голос Машки дрогнул. — Не оставайся с ней наедине. У неё глаза... бешеные.
— Трусиха, — фыркнул капитан. — Что мне сделает баба, которая весит сорок килограмм? Ладно. Пусть ведут. А ты... спрячься. Вон, за ширмой. Послушаешь, как я умею допрашивать. Заодно проверишь, не врет ли.
Машка скользнула в комнату и спряталась за китайской ширмой с драконами.
Виколин нажал кнопку звонка над бассейном.
Дверь открылась. В комнату вошли два конвоира, волоча между собой женщину в грязной робе.
Это была Нюрка.
Она едва стояла на ногах. Лицо серое, в струпьях, руки трясутся. Но в глазах... В глазах было что-то такое, от чего у Виколина по спине пробежал холодок.
— Оставьте нас, — приказал он конвоирам.
— Товарищ капитан, положено... — начал сержант.
— Вон! — рявкнул Виколин. — Я с одной бабой не справлюсь?
Солдаты вышли, плотно закрыв дверь.
— Ну? — Виколин вальяжно откинулся на бортик бассейна, прикрываясь водой. — Докладывай, 483-я. Какой такой бунт? Кто главарь? Если соврала — шкуру спущу.
Нюрка сделала шаг вперед. Её кандалы звякнули о мраморный пол.
— Не соврала, гражданин начальник, — голос её был сиплым, как скрежет камня. — Заговор. Хотят вас убить. Сегодня.
— Убить меня? — Виколин расхохотался. — Эти вши? Да они ложку поднять не могут! И кто же этот герой?
— Один человек... — Нюрка сделала еще шаг. — Он всем заправляет. Они ему верят как богу.
— Имя! — потребовал Виколин. — Назови имя, и я, так уж и быть, налью тебе стакан спирта и дам хлеба.
— Я не могу громко... — Нюрка оглянулась на дверь. — Вдруг услышат? У стен есть уши. Я боюсь.
— Бред, — поморщился капитан. — Но ладно. Подойди. Шепни на ухо.
Нюрка подошла к краю бассейна.
Она видела его. Того, кто олицетворял всю боль её жизни. Сытая, самодовольная харя. Он лежал в горячей воде, пока её сын, может быть, плакал где-то в Москве, а она гнила заживо.
Она видела человека в черной «Волге». Видела следователя, который бил её головой об стол. Видела всех тех, кто сломал её судьбу.
Все они сейчас слились в одно лицо. Лицо капитана Виколина.
За ширмой затаила дыхание Машка. Она видела через щель, как зечка наклоняется к её любовнику. Машка почувствовала укол ревности и страха.
Но что-то было не так.
— Ну? — торопил Виколин, подставляя мокрое ухо. — Кто он?
Нюрка наклонилась совсем низко. Её правая рука скользнула в вырез грязной робы. Пальцы сомкнулись на рукоятке заточенной отвертки, которую она прятала у самого сердца.
— Его зовут... — прошептала она. — Глоцкий.
— Глоцкий?! — Виколин дернулся, вода плеснула. — Ах, профессорская гнида! Я знал! Я так и знал, что этот чернокнижник...
Он не договорил.
Нюрка выхватила заточку.
— А это тебе от меня! — закричала она не своим голосом. — За жизнь собачью!
Удар…
Отвертка вошла в шею капитана по самую рукоятку.
Виколин захрипел.
Его глаза вылезли из орбит от удивления и боли. Кровь фонтаном ударила из артерии, окрашивая прозрачную воду в густой, багровый цвет.
Он попытался встать, хватаясь мокрыми руками за горло, но Нюрка ударила снова. И снова.
В грудь, в лицо, в плечо.
Она била его с яростью зверя, загнанного в угол.
— Сдохни! Сдохни! Сдохни! — выла она.
— А-а-а-а! — раздался визг.
Машка выскочила из-за ширмы. Увидев кровь, увидев, как её любовник превращается в кусок мяса, она обезумела.
— Убийца! Охрана! Сюда! Убийство!
Машка схватила тяжелую вазу и швырнула в Нюрку. Ваза разбилась о плечо зечки, но та даже не пошатнулась.
Нюрка повернулась к Машке.
Её лицо было забрызгано кровью капитана. Она улыбалась. Страшно, безумно.
— И ты, сука... — прошептала она, шагая к любовнице.
Дверь с треском распахнулась.
В комнату ворвались казаки.
— Что за... Мать твою!
Они увидели кровавую баню в бассейне и зечку с заточкой в руке, идущую на кричащую женщину.
— Огонь! — заорал сержант.
Грохнул выстрел.
Пуля ударила Нюрку в грудь, отбросив её назад. Она ударилась спиной о стену и медленно сползла на пол.
Заточка выпала из руки, звякнув о плитку.
— Она жива? — визжала Машка, трясясь в углу. — Добейте тварь!
Солдат передернул затвор.
Но в этот момент пол под ногами дрогнул.
Где-то глубоко внизу, в шахте, раздался гул, похожий на стон земли. А затем — взрыв.
— Тревога! — заорал кто-то в коридоре. — Бунт! Они прорвали оцепление! Глоцкий ведет их сюда!
Дверь снова распахнулась, но теперь в неё влетели не солдаты.
На пороге стоял профессор Глоцкий.
В руке он сжимал трофейный автомат.
За ним толпились другие — Хриплый с ломом, женщины с камнями.
— Анна! — громогласно воскликнул из-за двери Глоцкий,— мы идем, мы идем тебя спасать!
Это был голос Глоцкого.
Но Нюрка, которая должна была услышать эти радостные, полные надежды слова, не смогла на них ничего ответить.
Она лежала на мраморном полу ванны холодная и безмолвная.
Неужели помощь подоспела слишком поздно?
Неужели Нюрка умерла здесь, на ледяном полу, так и не оказавшись в далеком и загадочном Хогвартсе?
Судьба умеет шутить, и часто — жестоко.
Станет ли верной помощницей Того-Кого-Нельзя-Называть, впитав в себя яд и ненависть рудников?
Или же встанет под знамена Дамблдора — ведь Глоцкий не просто так был знаком с великим профессором?
Кажется, я чертовски забежал вперед...
Но пусть будет так!
Обновлено: 23.01.2026