Много лет назад...
В нескольких днях пути от Тобольска, посреди бескрайней, выжженной морозом снежной пустыни, возвышалась гора. Она напоминала гнилой зуб, торчащий из десны земли. В её боку зияло колоссальное отверстие — словно вход в преисподнюю, который забыли закрыть.
Каждый, кто ступал в этот гигантский скальный проем, сначала оказывался в длинном бетонном коридоре, построенном еще при Сталине. Стены здесь «плакали»: мутная, маслянистая вода сочилась из трещин, замерзая бурыми сталактитами.
Но вот земля резко уходила вниз, рельсы вагонеток ныряли в темноту, и вы оказывались у входа в «Спецобъект №14».
А теперь, читатель, собери все свои силы. Ибо мы спускаемся в подземный склеп, где понятие «права человека» звучит как злая шутка, а солнце — лишь воспоминание из прошлой жизни.
Насколько хватает глаз — бесконечные штольни. Пол скользкий от грязи и химикатов. Повсюду запах плесени, немытых тел и сладковатый, металлический привкус во рту. Привкус ртути.
Сотни фигур заполняют это пространство. Это не люди. Это тени. Их лица отечные, серо-зеленые, беззубые. Веки красные, воспаленные от ядовитых испарений. Ноги распухли от водянки и голода.
Это «политические» и «особо опасные» зеки.
Исхудалыми руками они машут кайлом, вгрызаясь в породу.
Звон цепей (здесь, в нарушение всех конвенций, использовали кандалы для «смертников») смешивался с хриплым кашлем. Пот стекал по их лицам, смешиваясь с конденсатом яда.
Советское правосудие умело карать. Тихо и эффективно.
Многие работали в драных резиновых сапогах, полных ледяной жижи. Их робы, пропитанные ртутью, стояли колом.
Они дрожали не столько от холода, сколько от поражения нервной системы — ртуть убивала мозг, заставляя тело биться в припадках, которые вертухаи называли «пляской святого Витта» и лечили ударом приклада.
Здесь не пели песен.
Здесь слышались только стоны и матерная брань надсмотрщиков. Мужчины и женщины работали вместе, потеряв половые признаки, превратившись в бесполую рабочую скотину.
Одному не было дела до другого. Каждый был поглощен собственной агонией и одной мыслью: «Пусть смерть придет сегодня. Не завтра, сегодня».
Здесь, в этом филиале Ада, мы находим зечку номер 483.
Преследователи достигли цели. От той яркой, звонкой Нюрки, что сводила с ума моряков в московских ресторанах, не осталось ничего.
Ртуть сожрала её красоту за полгода.
Ей было двадцать шесть, но выглядела она на шестьдесят. Волосы вылезли клочьями, обнажив череп, покрытый язвами. Гордая осанка исчезла — теперь она сутулилась, прижимая руки к груди, которую раздирал кровавый кашель.
Вокруг её талии была обвита ржавая цепь, конец которой крепился к стальному кольцу в стене.
Каждый шаг Нюрки был рассчитан до миллиметра. Цепи хватало ровно на то, чтобы доползти до расщелины, из которой, как пот дьявола, сочилась «живая смерть» — жидкая ртуть. Она должна была собирать её в жестяной таз. Голыми руками.
Рядом с ней, в соседнем секторе, работал номер 137.
Глоцкий.
Этот человек, похожий на библейского скелета с черной бородой, когда-то был профессором, светилом науки, специалистом по древним языкам и... скрытым магом-сквибом, который изучал историю волшебства в СССР.
Всего пять лет назад он жил в Ленинграде, в квартире с высокими потолками. У него была жена-красавица, кафедра в университете и тайная переписка с западными коллегами.
Роковой ошибкой Глоцкого стало письмо. Одно письмо, отправленное в Шотландию, некоему Альбусу Дамблдору. Глоцкий писал о странных аномалиях в Сибири, о следах древней магии...
КГБ перехватило письмо. Отдел «М» (магический контроль) не дремал.
Глоцкого взяли ночью. Без суда.
Его обвинили в шпионаже и «космополитизме». Жену, красавицу Елену, отправили в психушку, где она скончалась через месяц. А его — сюда гнить заживо.
Глоцкий знал, кто такая Нюрка. Он чувствовал в ней ту же ярость, что горела в нем самом.
В тот день, когда охрана отлучилась покурить, Глоцкий, не прекращая бить молотом (чтобы не привлекать внимания звуком), прошептал:
— Анна... Если бы тебе предложили выбор: пуля в лоб прямо сейчас или еще год в этом аду... Что бы ты выбрала?
Нюрка сплюнула кровавую слюну в жижу под ногами.
— Смерть, — хрипло ответила она. — Но сначала я хочу перегрызть глотку тому, из-за кого я здесь…
— Хороший ответ, — глаза Глоцкого, глубоко запавшие в орбиты, сверкнули. — Тогда ты с нами… Сегодня ночью.
— Эй, суки! — раздался рявкающий голос сверху. — Чего шепчемся?! Заговор?!
Вертухай, мордатый сержант, подошел к ним. Он не слышал слов, но сам факт разговора взбесил его.
Свистнула плеть.
Удар пришелся Глоцкому по спине, разрывая робу и кожу. Глоцкий согнулся, вцепившись в рукоять кайла, но не издал ни звука. Он знал: закричишь — будут бить, пока не умолкнешь.
— Что тут у нас? — раздался ледяной, властный голос.
Сержант замер и вытянулся во фрунт.
— Товарищ капитан! Зеки 137-й и 483-я нарушают режим тишины!
Подошел начальник лагеря. Капитан Виколин.
Седой, подтянутый, с лицом, словно высеченным из гранита. В его глазах не было ничего человеческого. Только холодная, садистская скука.
Виколин знал Глоцкого. Он лично читал его досье. И он ненавидел этого «интеллигента», который даже в говне и цепях смотрел на него, капитана, как на грязь.
— Опять ты, профессор? — усмехнулся Виколин, тыча стеком в грудь Глоцкому. — Мало тебе? В Шотландию захотелось? К другу своему, Дамблдору? Так он не прилетит, не спасет. Волшебников здесь нет, есть только радиация и устав. Надеть на него намордник!
Глоцкий молчал. Только его пальцы сжались на кайле так, что побелели костяшки.
Если бы у него была палочка...
— А ты, шалава? — Виколин повернулся к Нюрке. — Машка жаловалась, что ты плохо полы моешь в её доме. Смотрит на тебя косо.
Виколин брезгливо провел стеком по щеке Нюрки.
— Гниешь, красавица? А ведь была ничего...
— Сдохни, — беззвучно прошептала Нюрка.
— В карцер обеих! — рявкнул Виколин. — На двое суток. Без воды. Пусть подумают о поведении.
Он развернулся и ушел, насвистывая.
Вечером охрана пила.
У Виколина был день рождения, и в караулку завезли спирт. К полуночи режимный объект превратился в пьяный балаган.
Нюрку не отвели в карцер — забыли или поленились. Её просто отстегнули от стены и пинком отправили в общий барак.
Барак представлял собой нору в скале.
Нары в три яруса, вонь, стоны умирающих.
Нюрка не легла спать.
Она сидела у входа, дрожа от холода и напряжения.
Она ждала сигнала.
Глоцкий, используя свои старые связи с урками и остатки магической интуиции, сумел вскрыть замок своего барака.
— Анна! — его шепот из темноты прозвучал как гром. — Иди сюда. Быстро.
Нюрка скользнула в коридор. Ей нужно было добраться до старой штольни у ртутного источника.
Она шла на ощупь, держась за склизкую стену.
Вдруг её нога ударилась во что-то мягкое.
На полу лежал пьяный охранник. Он заворочался, открыл мутные глаза.
— Опа... — прохрипел он, хватая Нюрку за ногу. — Баба... Сама пришла...
Он дернул её на себя. Нюрка упала в грязь. Тяжелое тело навалилось сверху, воняя перегаром и луком.
— Пусти, гад! — зашипела она, пытаясь вырваться.
— Тихо, сучка... Щас мы тебя... Утешим... — пьяный смех, слюнявый рот, ищущий её шею. Его рука грубо рванула ворот её робы.
Нюрка задыхалась от ужаса и отвращения. Это был конец. Если он закричит, если поднимет тревогу...
Вдруг охранник дернулся и обмяк, как мешок.
Над ним стоял Глоцкий. В руке он сжимал кусок арматуры.
— Вставай, — прохрипел профессор. — Я знал, что ты пойдешь этой дорогой. Идем. Тварь еще дышит, но ненадолго.
Они добежали до тупика. Там, в свете украденной керосинки, собрались восемнадцать человек.
Тени. Скелеты. Но в их глазах горело пламя восстания.
— Друзья, — голос Глоцкого звучал твердо. — Дальше терпеть нельзя. Завтра нас переведут на нижний. Это смерть. Мы должны действовать сегодня.
— Что делать, профессор? — спросил вор по кличке Хриплый.
— Убить Виколина, — сказал Глоцкий. — Забрать ключи от арсенала, форму и документы. В его столе лежат чистые бланки для спецпропусков. С ними мы пройдем через кордоны до железной дороги.
— Убить капитана? — прошептала женщина с седыми волосами. — Но он же живет в особняке, там охрана...
— Охрана пьяна, — отрезал Глоцкий. — Виколин сейчас один. Со своей шлюхой Машкой.
— Но кто пойдет? — спросил Хриплый. — Кто возьмет грех на душу?
— Жребий, — Глоцкий достал из кармана клочки бумаги. — Здесь восемнадцать бумажек. Одна — черная, натертая углём. Тот, кто вытянет её — станет палачом. Он войдет в дом и убьет Виколина. Остальные прикроют отход.
Тишина.
Только капли ртути стучали о камень: кап-кап-кап.
— Тяните.
Первым тянул Глоцкий. Его рука не дрожала.
Белая.
Он разочарованно выдохнул. Он хотел сам сомкнуть пальцы на горле врага.
Тянули другие. Белая. Белая. Белая.
Очередь дошла до Нюрки.
— Тяни, Анна, — шепнул Глоцкий.
Нюрка сунула ледяную руку под шапку. Пальцы нащупали последний клочок бумаги.
Она вытащила его.
Развернула.
Черный.
— Смерть... — выдохнула она.
— Анна... — Глоцкий посмотрел на неё с ужасом и уважением. — Значит ты.
Нюрка прислонилась к стене, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Я не смогу... Я никогда не убивала... Я мать...
— Ты должна, — жестко сказал Глоцкий. — Убей зверя, Анна. Или зверь сожрет всех нас…
— Нет! — закричали мужчины. — Не дело это — бабу на мокруху посылать! Я пойду! — вызвался Хриплый.
— Жребий есть жребий, — голос Нюрки вдруг стал спокойным, как смерть. Она оттолкнулась от стены.
В ней что-то умерло в этот момент.
— Я пойду, — сказала она. — Я вытянула билет. Это мой долг. Клянусь Богом — если он здесь есть — к рассвету Виколин сдохнет.
Она взяла из рук Глоцкого заточенную отвертку.
— Ведите.
Обновлено: 23.01.2026