Москва, ноябрь 1975 года.
Слякоть, мокрый снег вперемешку с грязью и запах угольного дыма, от которого першило в горле.
Во двор хрущевки, где жила Зинаида, медленно, как катафалк, въехала черная «Волга» без номеров.
Машина остановилась в тени, подальше от единственного работающего фонаря.
На заднем сиденье сидела молодая женщина.
Ей было всего двадцать два, но выглядела она сейчас на сорок.
Под глазом наливался чернотой свежий фингал — след от «душевного разговора» в кабинете следователя.
Губа разбита в кровь.
На руках она держала сверток из казенного, колючего одеяла.
Рядом с ней человек в штатском.
Сухой, с глазами дохлой рыбы.
Он протянул ей початую бутылку водки «Столичная».
— Пей, — приказал он.
— Не буду... — женщина отвернулась, прижимая к себе сына. — Я кормящая...
— Пей, сука! — Человек в Штатском больно схватил её за скулы, сжав пальцы так, что хрустнула челюсть. — Ты должна вонять, поняла? Ты должна быть в говно. Чтобы Зинка твоя поверила. Чтобы она с порога поняла — перед ней не сестра , а блядь подзаборная. Пей!
Он насильно влил ей в горло обжигающую жидкость. Нюрка закашлялась, водка потекла по подбородку, смешиваясь с кровью из разбитой губы.
— Вот так, — Гэбист вытер руку платком. — Теперь слушай сюда, шалава. Легенду помнишь?
— Помню... — прошептала женщина, чувствуя, как алкоголь ударяет в пустой желудок.
— Повтори.
— Я... я гулящая. Мне выблядок не нужен. У меня гастроли...
— Правильно. Запомни, Анна: если ты, тварь, пикнешь хоть слово про арест... Про то, как ты партийного босса пепельницей уработала... Помни просто про статью 105-ю и расстрел... Мы отберем щенка. Спецдетдом для детей врагов народа. Знаешь, что там делают? Там из них делают скот. Или петухов. Ты этого хочешь своему Витеньке?
— Нет! — Нюрка вцепилась в ребенка так, что костяшки побелели. — Не надо детдом! Я всё сделаю! Я сыграю! Зинка возьмет... Она баба не злая, но правильная... Она не бросит.
— Вот и умница. Твоя сестра — честный человек, на доске почета висит. Ей проблемы с органами не нужны. Если она узнает правду — её тоже потаскают. А так — просто сестра-алкашка подкинула прицеп. Бытовая драма. Никакой политики.
Он посмотрел на часы «Победа».
— У тебя пять минут. Поднимешься, отдашь, скажешь текст — и назад. Машина на этап ждать не будет. Сибирь большая, леса много, валить кому-то надо. Пошла!
Нюрка вышла из машины. Ноги подкашивались — то ли от водки, то ли от ужаса.
Ледяной ветер ударил в лицо.
Она шла к подъезду, как на эшафот. Каждый шаг отдавался болью в сердце.
В свертке завозился Витёк. Он спал, не зная, что его мать идет продавать его жизнь за его же спасение.
Третий этаж. Знакомая обитая дерматином дверь.
Нюрка прислонилась лбом к косяку. Слезы текли по щекам, размазывая тушь и грязь.
«Господи, если ты есть... Сделай так, чтобы он забыл меня. Пусть ненавидит. Пусть думает, что я тварь. Лишь бы жил. Лишь бы в тепле...»
Она вытерла слезы рукавом, глубоко вздохнула, натягивая на лицо маску пьяной, разгульной стервы.
Звонок.
Дверь открылась почти сразу. Зинаида стояла на пороге в халате, с книгой в руке.
Увидев сестру — пьяную, с фингалом, воняющую водкой за версту, — Зинаида скривилась, как от зубной боли.
— Явилась... — процедила она. — Господи, Нюрка, на кого ты похожа? Опять ужралась? Где ты шлялась неделю? Мать в больнице с сердцем, а ты...
Нюрка шагнула через порог, пошатываясь (нарочно, сильнее, чем было нужно).
— Ой, да не пизди ты, Зин... — прохрипела она заплетающимся языком, стараясь не смотреть сестре в глаза. — Заебала ты со своими нотациями. Учительница, блядь...
Она сунула сверток Зинаиде в руки. Грубо. Как мешок с мусором.
— На. Держи.
- Это кто? — голос Зинаиды дрогнул. Она откинула край одеяла. На неё смотрел крошечный, сморщенный комочек с красным лицом. — Твою мать, Нюрка... Это ребенок? Ты родила?!
— Родила... — Нюрка сплюнула на пол, прямо на чистый линолеум, который Зинаида натирала мастикой каждое утро. — По залету. Думала, рассосется, а он, сука, живучий оказался.
— Ты в своем уме?! — Зинаида перехватила сверток поудобнее, прижимая к груди. — Где отец? Кто он?
— Да хуй его знает, — Нюрка пьяно хохотнула, и этот смех был страшнее рыданий. Внутри у неё всё рвалось в клочья. Она видела, как Витёк открыл глазки и посмотрел на тетку. — Может, Васька-шофер. Может, тот грузин с рынка. Я чё, паспорт у них спрашивала? Наливали — и ладно.
Зинаида побледнела. В её советской, правильной картине мира это было за гранью.
— И что ты... Что ты хочешь?
Нюрка шагнула назад, к двери. Ей нужно было уходить. Срочно. Иначе она не выдержит. Иначе она упадет в ноги сестре, зарыдает и расскажет про следователя, про убитого ублюдка, про то, как ей страшно ехать умирать в тайгу.
Но если она это сделает — Витька заберут.
Человек в «Волге» не шутит.
Поэтому она собрала всю волю в кулак.
— Забери его, Зин, — бросила она равнодушно, поправляя растрепанные волосы. — Мне он на хуй не уперся. У меня любовь, понимаешь? Ашот. У него «Волга», он меня в Гагры зовет. На море. А куда я с этим прицепом? Он орет, срется, жрать просит... Мешает, падла, жить. Красоту мою портит.
— Ты... на Гастроли собралась? — Зинаида задохнулась от ярости. — Ты кукушка! Ты тварь, Нюрка! Это же сын твой! Кровиночка! Как ты можешь?!
— Да пошла ты! — заорала Нюрка, чтобы заглушить собственный стон. — Святоша, блядь! Правильная! Вот и воспитывай! Тебе же партия и Бог детей не дали, вот я тебе подарок принесла! Хочешь — корми, хочешь — в детдом сдай, хочешь — в унитазе утопи! Мне похуй! Я жить хочу! Я молодая еще!
Она видела, как лицо Зинаиды наливается гневом. Как сжимаются её губы. Сестра поверила. Слава Богу, она поверила. Теперь она будет ненавидеть Нюрку до конца дней. И из этой ненависти, назло «гулящей сестре», она вырастит парня.
— Вон, — тихо сказала Зинаида. Голос её был страшным. — Пошла вон отсюда. Чтобы духу твоего здесь не было. Ты мне больше не сестра. Гастоллерша хренова.
— И слава богу, — криво усмехнулась Нюрка. Слезы стояли в горле, горькие, как полынь. — Прощай, сестра! Счастливо оставаться в твоем болоте. А я — в красивую жизнь!
Нюрка развернулась и выбежала на лестничную площадку.
Дверь за спиной захлопнулась с грохотом, отсекая её от прошлой жизни.
Нюрка сбежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Она зажимала рот рукой, чтобы не завыть.
Первый этаж.
Она вывалилась в холодную, темную ночь.
Черная «Волга» стояла на месте. Мотор тихо урчал, выпуская сизый дым.
Человек в Штатском открыл заднюю дверь.
— Ну че? — спросил он равнодушно. — Сдала багаж?
Нюрка рухнула на сиденье. Маска пьяной стервы спала мгновенно. Она сжалась в комок, дрожа всем телом.
— Сдала... — прошептала она. — Она взяла. Моя сестра прокляла меня. Всё как вы хотели, начальник. Всё, сука… как вы хотели...
— Молодец, — Гэбист кивнул водителю. — Поехали. На вокзал. Спецвагон ждёт.
Машина тронулась. Нюрка прижалась лбом к холодному стеклу. Она смотрела на окна третьего этажа.
Там горел свет. Там, за занавеской, Зинаида сейчас разворачивала одеяло и смотрела на Витька.
— Сынок... — беззвучно шевелила губами Нюрка, пока город плыл мимо мутными пятнами. — Витенька... Не держи зла. Я не в Гагры еду... Я еду сдыхать, чтобы ты жил... Вырасти, слышишь? Вырасти человеком…
Слезы текли по её лицу, смешиваясь с кровью на разбитой губе.
— Гражданка, прекратить истерику, — холодно бросил Гэбист, закуривая папиросу. — Вы теперь зечка Петрова. Номер 483. Забудьте прошлое. Его больше нет.
— Нет... — эхом отозвалась она, по лицу зечки Петроовой катились слёзы — Меня давно нет… Когда он меня бросил и подставил Ипполит… когда меня изнасиловал…
— Заткнись, сука, иначе я тебя здесь прямо пришью! Хватит придумывать про какого-то Ипполита! Его никто не знал и не видал в лицо! И ни слова о начальнике, мразота! Никто тебя не насиловал! Ты сама ему отадалась! А потом убила! Тварь! Тварь!
«Волга» свернула за угол и растворилась в московской ночи, увозя Нюрку в ад, который она выбрала сама.
Баба Зина запомнила сестру Нюрку взбалмошной, крикливой девкой, которая любила яркие платья и моряков дальнего плавания.
«Попрыгунья-стрекоза», — говорила про неё мать.
«Шлюха», — шептались соседки на лавке.
Но никто так и не узнал, что случилось с Нюркой на самом деле.
И Зинаида Петровна всю жизнь будет плеваться на её фотографию и приговаривать:
«Мать— шлюха, бросила ради мужика».
Витёк поверил и возненавидил.
И эта ненависть, рожденная из великой любви и чудовищной лжи, спустя годы приведет его в камеру, где он продаст душу за дозу, чтобы попытаться убить другого "любимчика судьбы" — Гарри Поттера.
Но выжила ли Нюрка в Сибири, и встретится ли еще когда-то с Витьком?
Обновлено: 23.01.2026