Камера временного содержания районного ОВД.
Витёк сидел на нарах, обхватив голову руками. Ломка отступала, но на её место приходила холодная, липкая ясность, от которой хотелось выть.
Пять лет.
Участковый Сидоров не шутил. Кража со взломом, организация притона, хранение. В этот раз маман нет. Никто не придет, не даст денег следователю, не наорет на судью так, что у того парик поседеет, не принесет передачку с домашними, еще горячими котлетами.
Витёк остался один.
— Сука, — прошептал он, с бессильной злобой ударив кулаком по шершавой стене. — Сука жизнь.
В коридоре было тихо. Охранник дядя Миша, скорее всего, спал, прикрывшись газетой «Спорт-Экспресс».
Вдруг свет единственной лампочки под потолком мигнул. Лампа затрещала, как будто в проводку попала вода, и с сухим щелчком погасла.
В камере стало темно, хоть глаз выколи. Но темнота была странной. Густой… Липкой… Живой. Она давила на уши, как вата.
— Виктор... — раздался тихий голос.
Он звучал не из коридора, а словно прямо внутри черепной коробки, вибрируя в затылке.
Витёк вздрогнул и вжался в угол, инстинктивно ища рукой что-нибудь тяжелое.
— Кто здесь?!
— Тише, мой друг. Тише. Все спят. Только мы с тобой должны перекинуться парой слов…
В углу камеры, там, где тени были самыми густыми, воздух начал сгущаться. Сначала появился запах.
Пахло не тюремной хлоркой и не парашей.
Пахло влажной землей, прелыми листьями и чем-то тошнотворно-сладковатым, дурманящим.
Как от той химозной травы, что Витёк курил в 95-м, когда доллар еще не скакнул, только в сто раз сильнее.
Этот запах был плотным, как туман.
Он заползал в ноздри, оседал на языке приторной горечью.
Из тени соткалась фигура.
Человек был в длинном, странном балахоне, похожем на мешок из-под картошки, только сшитом из дорогой, переливающейся в темноте ткани.
Лицо скрывал глубокий капюшон. Виден был только подбородок, поросший редкой седой щетиной, и руки.
Руки узловатые, коричневые, похожие на корни старого, больного дерева. Ногти длинные, желтые, с землей под ними.
— Бля.. Кто ты? — Витёк тяжело выдохнул, чувствуя, как сердце колотится о ребра. — Глюки? Белка пришла?
— Я не белка, Виктор, — усмехнулся незнакомец, и от его улыбки по камере пополз зеленый дымок. — Я — Садовник. Я прихожу к тем, кто хочет вырваться от сорняков.
Человек в капюшоне шагнул ближе.
Движения его были плавными, текучими.
Витёк увидел, что из рукава незнакомца свисает живая лиана, тонкая и зеленая. Она обвивала запястье, как браслет, и пульсировала.
Незнакомец слегка встряхнул рукавом.
В воздух поднялось облачко желтоватой пыльцы. Витёк вдохнул её и закашлялся.
Голова мгновенно потяжелела, мысли стали вязкими, как кисель.
— Ты в клетке, Виктор, — голос Садовника стал обволакивающим. — Как редкий цветок в тесном горшке. Тебе здесь плохо. Я чувствую твою боль. Твою обиду на мир. На твою мать…
— Мать не трожь, — огрызнулся Витёк. Язык слушался плохо, во рту пересохло. — Сдохла она.
— О, нет, — мягко возразил Гость, делая пасс рукой. Пыльца сгустилась вокруг лица Витька. — Энергия не умирает. Она лишь... пересаживается в новую почву. Твоя мать жива... Очень жива и счастлива.
— Чё ты гонишь? — Витёк вытаращил глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, но стены камеры плыли. — Похоронили её. Я сам гроб видел!
— Тело — да. Но душа... — незнакомец провел грязным пальцем по решетке. Железо зашипело, покрываясь мхом и ржавчиной за секунды. — Она в другом месте. В нашем мире. И знаешь что? Она там почти королева. У неё есть дом, деньги, власть. И... новый сынок.
Витёк замер. Наркотический дурман ударил в мозг, искажая реальность.
— Сын?
— Да. Мальчишка. Сиротка... Гарри Поттер… — Садовник произносил это имя с ядом. — Она любит его… Кормит пирожочками. Защищает от зла... Она отдала ему всё то, что не додалa тебе, Виктор. Всю свою теплоту и нежность… А тебе достались лишь побои и эта клетка.
Слова падали в воспаленный мозг Витька, как горящие угли. Под действием сладкого газа обида раздувалась до вселенских масштабов.
— Сука... — прошептал Витёк, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые слезы. — Променяла, значит. Родного сына на нары, а сама — жировать с приемным?
— Именно, — кивнул Садовник, выпуская изо рта струйку зеленого дыма прямо в лицо заключенному. — Несправедливо, правда? Почему ты должен гнить здесь, а этот Гарри — наслаждаться жизнью за твой счет? Он украл твое счастье, Виктор.
Незнакомец протянул руку. На ладони лежал маленький мешочек из грубой ткани.
— Что это? — спросил Витёк, чувствуя непреодолимую тягу.
— Свобода, Виктор. И немного радости. Вдохни… вдохни поглубже....
Витёк, как завороженный, взял мешочек. Развязал шнурок.
В нос ударил аромат такой силы, что у него подкосились ноги. Это была не просто трава. Это была концентрированная магия, смешанная с пыльцой Дьявольских силков. Она выжигала мораль, оставляя только инстинкты и эйфорию.
— Это только задаток, — прошелестел голос, звучащий теперь как музыка. — У меня есть еще много-много. И есть способ вытащить тебя отсюда. Прямо сейчас. Не будет никакой тюрьмы. Только представь — новая жизнь. Вечный кайф.
Остатки разума Витька пытались сопротивляться.
— Чё я должен сделать? — хрипло спросил он, сжимая мешочек так, что побелели костяшки. — Кого вальнуть? Мента?
Нечто рассмеялось. Смех был похож на шелест сухих листьев на кладбище.
— Нет. Мент мне не нужен. Мне нужны сорняки, Виктор. Тот самый мальчишка. Гарри Поттер. Он мешает моему... саду...
— Пацана? — Витёк нахмурился. Сквозь наркотический туман пробилась старая, тюремная установка. — Я детей не трогаю. Это не по понятиям. Западло это.
Садовник перестал улыбаться. Из-под капюшона вырвалось облако густого, едкого газа, который мгновенно заполнил камеру. Витёк закашлялся, хватая ртом воздух, но вместо кислорода в легкие хлынула чужая воля.
— Он не просто ребенок, — голос Садовника гремел в голове, ломая барьеры. — Он — паразит! Он причина всех твоих бед! Пока он жив, твоя мать будет любить только его... Пока он жив, ты будешь никем! Грязью под ногами! Убей его, Виктор…. И ты получишь всё... И от меня столько «радости», сколько сможешь унести. Ты станешь королем!
Газ сделал свое дело.
Глаза Витька остекленели. Зрачки расширились так, что радужки почти не осталось. Понятия, совесть, страх — всё сгорело в химическом пламени.
В голове пульсировала только одна мысль, вложенная чужим голосом: «Он украл мою жизнь. Он должен сдохнуть».
Витёк посмотрел на быстро ржавеющую решетку. Его лицо перекосило от ненависти, усиленной наркотиком.
— Где он? — прохрипел он, и голос его был чужим, звериным. — Где эта сука? Где эта шваль, что мое место заняла?
— Я выведу тебя... — довольно прошелестел Садовник.
Лица Витёк не видел…
Но сквозь дурман он видел глаза.
Они светились ярко-зеленым, нечеловеческим светом, обещая бездну удовольствия в обмен на кровь.
Человек в балахоне взмахнул рукой.
Кирпичная кладка стены камеры №6 дрогнула. Раствор между кирпичами превратился в песок и высыпался на пол.
Кирпичи с грохотом вывалились наружу, открывая проход в ночь!
Но это была не улица Ленина!
За проломом не было ни "УАЗиков", ни панельных домов.
Там шумел странный, неестественный лес, пахнущий опасностью, и светила полная луна, слишком большая и яркая для этого серого города.
— Идём, Виктор, — позвал Садовник, растворяясь в проеме и маня за собой шлейфом сладкого дыма. — Твоя «мамочка» ждет встречи. Сюрприз будет... незабываемым.
Витёк, шатаясь как зомби, оглянулся на пустую камеру, сплюнул на пол и шагнул в пролом, в неизвестность.
Стена за его спиной заросла кирпичами за секунду, не оставив и следа побега. Мох на решетке мгновенно исчез.
В дежурке дядя Миша перевернул страницу газеты и сладко зевнул, даже не подозревая, что за стенкой только что исчез человек, проданный за мешок волшебной пыльцы.
— Тихая сегодня ночка, — пробормотал он, устраиваясь поудобнее. — Поспать бы….
Обновлено: 23.01.2026