Жизнь текла медленно, как воды Нила в засуху. Николай Петрович научился спать с открытыми глазами во время длинных и нудных церемоний, которые устраивал Хети. Он выучил несколько египетских слов, но в основном это были "принеси", "уйди" и "хватит". Василич же, наоборот, обогатил местный язык терминами "штуцер", "прокладка" и "техника безопасности", которые жрецы пытались вписать в свои священные тексты.
Нефергали продолжала держать дворец в ежовых рукавицах. Она следила, чтобы Николай вовремя ел свои "голуб-цы" и не слишком налегал на вино. Их отношения превратились в привычную войну низкой интенсивности. Она ворчала — он огрызался. Она настаивала — он сдавался. Все было как дома, только декорации пышнее.
Однажды вечером Николай сидел на своем троне-диване и смотрел в огромный оконный проем. За окном садилось солнце, окрашивая пески в багровый цвет. Красиво, спору нет. Но эта красота была чужой, казенной. Он вспомнил свой маленький балкон в люберецкой квартире. Заставленный всяким хламом, с вечно сохнущим бельем. Но с этого балкона был виден родной двор, детская площадка, где орали внуки, лавочка, на которой сидели такие же, как он, пенсионеры.
Он вспомнил запах шашлыков на даче, скрип старых качелей, вкус кислой антоновки прямо с ветки. Здесь были финики, виноград, дыни. Но не было простой, родной антоновки.
В груди заворочалось что-то тяжелое. Не изжога. Тоска. Она подкатывала к горлу, мешая дышать. Все это золото, все эти поклоны и "о, Великие" были ему поперек горла. Он чувствовал себя экспонатом в музее. Ценным, почитаемым, но неживым. Ему не хватало простого, человеческого... беспорядка. Свободы.
Он посмотрел на Амона, который неподвижно стоял в углу. Потом на слуг, застывших у стен. На идеальную чистоту, которую навела Нефергали. Все было слишком правильно. Слишком тихо. Слишком... стерильно.
И тут он понял, чего ему не хватает больше всего на свете.
Обновлено: 23.01.2026