Прошло несколько дней. Николай Петрович постепенно вживался в роль главной дворцовой мебели. Его жизнь свелась к простому распорядку: проснуться, с отвращением съесть предложенные финики, отбиться от попыток нацепить на него еще какую-нибудь золотую побрякушку, а затем бесцельно слоняться по покоям под неусыпным надзором Амона. Иногда он пытался поговорить со своим телохранителем, но разговоры не клеились. Амон на любой вопрос отвечал "Да, Великий!", "Как скажешь, Великий!" или просто смотрел на него с восторгом, как собака, которой вот-вот кинут палку.
Василич же, наоборот, нашел себе занятие. Он с головой ушел в реформирование храмового хозяйства, гоняя жрецов с тряпками и требуя от них соблюдения графика дежурств. Его видели то на крыше храма, проверяющим гидроизоляцию, то в подвалах, где он пытался организовать погреб для будущих "солений". Он был занят и почти счастлив.
Тем временем над Египтом сгущались тучи. Вернее, как раз наоборот — они никак не сгущались. Стояла изнуряющая жара, Нил мелел, и посевы на полях начинали сохнуть. В народе рос ропот. Жрецы в храмах денно и нощно возносили молитвы, но небо оставалось безжалостно ясным.
И тогда верховный жрец Хети понял, что настал момент истины. Зачем молиться другим богам, когда главное божество здесь, сидит в своих покоях и... скучает? Нужно было идти и просить. Просить о дожде.
Собрав всю свою смелость в кулак, Хети в сопровождении нескольких старших жрецов явился к Николаю.
Николай в этот момент лежал на горе подушек, изображавшей кровать, и страдал. Но страдал он не от жары и не от сочувствия к египетским крестьянам. У него банально болела голова. То ли от непривычной еды, то ли от духоты, то ли просто от тоски. Его лоб был нахмурен, а взгляд устремлен в потолок. Он находился в состоянии глубокого внутреннего ворчания.
Хети, войдя и увидев эту картину, замер в благоговении. Фараон был погружен в глубокую медитацию! Он уже знал об их беде! Он созерцал небеса, общаясь с духами стихий!
— О, Великий Ра-Николас, свет наш и солнце! — начал Хети трагическим шепотом, чтобы не спугнуть божественное откровение. — Земля иссохла! Посевы гибнут! Люди твои молят о капле влаги! Повели тучам пролиться дождем на наши поля!
Николай медленно повернул гудящую голову в его сторону. Он с трудом разобрал половину слов, но суть уловил. Опять чего-то хотят. Какие-то поля, какая-то засуха... А у него голова раскалывается так, что белый свет не мил. Ему хотелось только одного: чтобы все замолчали и оставили его в покое.
Он раздраженно махнул на них рукой, как отмахиваются от назойливой мухи.
— Да отстань ты, голова болит, — пробурчал он и отвернулся к стене, демонстрируя полное нежелание продолжать аудиенцию.
Жрецы замерли. Хети стоял ни жив ни мертв, пытаясь осознать услышанное. "Отстань... ты... голова... болит..."
И тут его осенило.
Это был не отказ! Это был мудрейший из ответов!
"Отстань ты" — это означало "прекратите свою суетную панику, оставьте свои мелочные тревоги!".
А вторая часть... "Голова болит"! Голова! Голова мира — это небеса! Небесный свод! Он говорил о небесах! Он сообщал им, что небеса "болят", что они готовятся разродиться благодатным ливнем! Он призывал их к терпению! К вере! К медитации!
— Я понял! — прошептал Хети своим спутникам. Его глаза горели фанатичным огнем. — Он сказал, чтобы мы оставили суету и были терпеливы! Небеса уже готовятся дать нам воду! Его мудрость безгранична! Он учит нас не просить, а верить!
Делегация на цыпочках покинула покои, оставив Николая наедине с его мигренью. Новость о мудром ответе фараона разнеслась по всему дворцу, а затем и по городу. Люди, вместо того чтобы паниковать, стали собираться на площадях и молча смотреть на небо, подражая "божественной медитации". Они ждали и верили.
И — о, чудо! — на следующий день к вечеру на горизонте действительно показалась небольшая тучка. Потом еще одна. А к ночи на иссохшую землю пролился короткий, но сильный ливень, которого никто из синоптиков-жрецов не предсказывал. Это было простое климатическое совпадение. Но для народа Египта это было знаком.
Статус Николая Воронина взлетел до небес. Он не просто был богом. Он был мудрым, невозмутимым богом, который управлял стихиями одной лишь силой своей мысли и парой ворчливых фраз. А сам Николай, проснувшись на следующее утро в прохладной комнате и выглянув в окно, лишь недовольно пробурчал:
— Ну вот, опять сырость развели. Теперь белье сохнуть будет три дня. Бестолковщина...
Обновлено: 23.01.2026