Прошло много месяцев с тех пор, как меня свалила лихорадка. Сейчас мне уже четыре года. Я всё лучше осознаю, кто я теперь.
Я принц, дитя драконьей крови, окружённый почестями, но... всё равно ощущаю себя чужим в собственном теле. Словно разум стал старше, а тело отстаёт. Внешне я обычный ребёнок, и для окружающих это норма. Но внутри я другой.
Иногда я думаю одно, а тело реагирует по-своему — как будто я смотрю со стороны на чужие жесты, мимику, даже голос. Хотя небольшой прогресс все же есть. Теперь, став чуть постарше, становится легче. Больше контроля. Меньше хаоса.
Я, наконец, увидел своё отражение. Красивый. Очень похож на брата — те же черты, пока ещё детские, мягкие, округлённые. Но, думаю, с годами они вытянутся, заострятся — станут чёткими и симметричными.
Единственное различие — у Рейгара волосы больше серебристые, у меня же с лёгким пепельным отливом. И глаза. У него — насыщенно-индиго, у меня — чисто фиолетовые. Но когда я наклонился ближе к отражению, в зрачках мелькнули тонкие красные крапинки. Что-то в них показалось до странного знакомым…
Да и характер будто меняется — как будто я уже не я, а какая-то новая версия.
Честно говоря, память о видениях и снах во время лихорадки ускользнула — и это очень плохо. Мне кажется, они были важны. Очень важны. Но я не контролирую свои воспоминания. Даже когда пытаюсь вспомнить события и персонажей из книг или сериала, в голове вспыхивает жгучая, адская боль. Словно кто-то понапихал в мозг игл. Вот интересно: это патология... или чей-то тщательно продуманный замысел?
Порой память возвращается — на короткое мгновение. А потом снова ускользает… оставляя после себя лишь пепел воспоминаний.
Не так давно были мои именины. Целая толпа народу. Лорды, подарки, пир — полный королевский набор. Только вот имён я почти не запомнил. Все эти знатные рожи для меня пока один размытый портрет.
Календарь тут, кстати, почти такой же, как в моём прошлом мире: двенадцать месяцев, семь дней в неделе. Зато сезоны… Сезоны тут живут по своим законам. Лето может длиться пять лет, зима — два. Или наоборот.
Последняя зима, как мне сказали, закончилась в 264 году — как раз в год моего рождения. Многие посчитали это добрым знамением. Хотя… с таким именем?
Имя... Имя – это полный трындец.
Я узнал, что оно означает. Моя няня рассказала сказку — местную, жуткую.
Об Эйрионе Чудовище. О безумном принце, который возомнил себя драконом, выпил жидкий огонь и сгорел заживо.
В других версиях он крал детей, был людоедом, хотел превратить родного брата в девочку... Весёлый персонаж. И, что самое обидное — больше других Эйрионов вроде бы не было. Ни тебе героев, ни выдающихся полководцев, ни даже забытого короля где-то на задворках летописи. Нет. Один Эйрион — и тот абсолютно сумасшедший.
И вот вопрос: какого чёрта мой отец назвал меня именно в его честь?
Ладно бы он был жестокий, но харизматичный правитель. Или гениальный, пусть и сумасшедший. Но он даже не был королём! Просто принцем. И идиотом!
Кстати... Если уж говорить об идиотах — с Эйрисом что-то не так. И это пугает больше, чем всё остальное. Есть в нём какие-то странности. Я не про его пьянство или разгульную жизнь. Это уже почти фон. И не про амбиции, которых у него выше крыши. Я слышал даже, что он хочет построить вторую столицу или вторую Стену — что-то в этом духе.
Нет. Я про мелочи. Но в этих мелочах — весь он. Он все время бубнит себе под нос, будто спорит с кем-то невидимым. И глаза у него какие-то большие, подёрнутые блеском. Бегающие. Как у наркомана на грани просветления.
С нами, с Рейгаром и матерью, он пока добродушен. Порой даже заботлив. Но с остальными... как с мусором.
Особенно с одним его советником. Кажется, его зовут Тайвин. Да, Тайвин Ланнистер.
Ух ты… Вспомнил.
Мой отец с ним всё время спорит. Постоянные ссоры. И, что любопытно — Тайвин говорит, судя по тону и реакции других, вполне дельные вещи. О делах, о стране, о налогах. Но отцу — плевать. Он, похоже, уже живёт в мире, где важнее его бредни, чем голоса разума.
Мама и брат были рядом со мной чаще. Недавно я видел Рейлу с округлившимся животом и подумал, что у меня будет брат или сестра. А потом... живот исчез. Мать слегла в постель надолго. Я подслушал разговор — у неё родилась мертвая дочь. Девочку хотели назвать Шейна.
Отец, несмотря на всё, вроде бы проявил сочувствие. Холодное, отстранённое, но всё же… сочувствие. Иногда кажется, что в нём ещё есть человек. Или то, что от него медленно распадается.
С матерью у меня странная, но тёплая связь. Она — как летний ветер в открытом окне: не всегда рядом, но я точно чувствую, когда она здесь. Рейла не засыпает меня словами любви, но в её жестах — будто в сквозняке летнего дня — таится безмолвное участие, осторожное и бережное, как прикосновение к хрупкому стеклу. Взгляд, который цепляется за меня, даже когда я делаю вид, что не замечаю. Руки, что поправляют одеяло, думая, что я уже сплю. Ладонь на лбу, когда ей кажется, что я снова горячий.
Иногда мне кажется, что я и Рейгар — единственные, за кого она ещё держится.
После Шейны, после тех бесконечных дней, когда она лежала в своей комнате почти без движения, она изменилась. Стала тише. Медленнее. Словно часть её осталась с той маленькой мёртвой девочкой. Но ради меня она старается. По-настоящему. Говорит, что я не такой, как другие — и я почти верю. Потому что произносит это не с улыбкой — с тяжестью. Словно не просто хвалит, а предостерегает. Будто видит во мне не ребёнка, а нечто хрупкое, опасное. Что-то между драгоценностью и болью в груди.
Она почти всегда рядом — но как будто держит дистанцию. Обнимает, гладит по голове, но не прижимает крепко. Будто боится, что я могу разбиться. Или загореться. Или исчезнуть, как сон.
Иногда она поёт. Тихо, едва слышно, на валирийском. Я не понимаю слов, но чувствую — это песня прощания. Может быть, не со мной. Может быть, с собой.
А вот с Рейгаром всё проще. Он — мой брат. И одновременно — словно старшая тень. Или, скорее, спутник. Старший спутник в этом странном спектакле, где роли давно розданы, а мы всё равно не уверены, кто кого играет.
Он знает, что я не обычный ребёнок. Я уверен. Иногда он смотрит на меня слишком долго — будто ждёт, что я скажу что-то не по возрасту. Он появляется внезапно: садится рядом, открывает книгу, протягивает мне палец, чтобы я «читал» по строчкам. Говорит мало. Его голос почти лишён интонаций — как будто внутри у него океан, и он боится, что от малейшей ряби всё выльется наружу.
Мы редко говорим напрямую, но между нами есть понимание. Он иногда приносит книги. Или играет на арфе. Он не развлекает — он будто выстраивает вокруг меня хрупкий кокон молчания, где мысли становятся чище, а мир — тише. Мне с ним не весело — но по-настоящему спокойно.
Он никогда не сюсюкает, не обнимает. Но однажды, когда я уснул с книгой под щекой, он не позвал няню. Просто укрыл меня своим плащом и остался сидеть рядом. Я притворялся, что сплю. Мне было тепло.
Ладно, пожалуй, стоит отвлечься от семейных дел. Чем больше об этом думаешь, тем ощутимее становится какая-то тяжесть. Словно не мысли думаешь — а камни в себе ворочаешь.
Может, поэтому я сразу ощутил перемены, когда мне отвели отдельные покои. Вроде бы мелочь, но она отчётливо отделила меня от остального мира.
Обновлено: 19.01.2026