Собственные комнаты у четырёхлетнего ребёнка — это, мягко говоря, странно. Хотя по королевским — особенно по средневековым — меркам, наверное, вполне нормально.
Трон, правда, пока не выдали, но кровать... будь она неладна, эта кровать больше меня раза в четыре.
Массивное изголовье, шёлковые занавеси по бокам, подушки как арбузы — всё строго по стандарту «маленький принц спит, как мёртвый король».
Иногда я в ней просто тону. В прямом смысле. Однажды потерялся среди подушек. Нашёлся только после обеда.
Комнат у меня несколько. Спальня — главная, конечно. А рядом — игровая, учебная (хотя учёба пока на уровне «не пинай мейстера»), и комната для няньки, которая, по совместительству, уже готова задушить меня в объятиях каждый вечер. Что ж, пока не задушила — можно жить.
Сама няня живёт буквально за тонкой стенкой. Я её даже слышу по ночам — она храпит так, будто тайком репетирует штурмовый барабан для похода на Дорн. Самое удивительное — я, несмотря на свой чуткий сон, уже привык к её храпу и теперь спокойно сплю по ночам.
Но зато приходит быстро, стоит мне что-то выкрикнуть. Или просто что-то уронить. Или повернуться не в ту сторону — на всякий случай.
По другую сторону коридора — покои матери. Когда я был болен, она иногда ночевала рядом, на низком топчане, что поставили у камина. Помню, как просыпался и видел, как она просто сидит, глядя в огонь. Молча. С рассыпавшимися волосами.
А потом, когда мне становилось легче — исчезала, как призрак, оставляя только тонкий аромат чего-то цветочного.
Иногда приходит Рейгар. У него, кстати, были совсем другие слуги — строгие, чинные, такие, что даже муха боялась пролететь не по уставу. Нянь у него уже не было.
Он любит со мной сидеть. Не играет. Просто сидит и читает — вслух или про себя. Говорит, что так я быстрее привыкну к словам.
У него всегда немного грустное лицо, но голос спокойный. Как дождь в саду.
А сад у нас, кстати, рядом. Буквально несколько шагов — и сразу выход в него. Конечно, у двери всегда стоят стражники с лицами, будто им задолжали ещё при прошлых королях — и до сих пор не вернули. Но всё равно — приятно.
Там можно бегать, валяться в траве, ловить светляков. Или пытаться, по крайней мере. Один раз чуть не поймал воробья. Он, правда, оказался наглым, клюнул меня в палец и улетел с видом победителя.
Из всех подарков на именины самый странный — резной карликовый дракон. Из дерева. С глазами из стекла. Кажется, его прислала Джоанна Ланнистер — блондинка, которую я мельком видел, когда ещё толком не держал голову.
Сначала я решил, что она сестра Тайвина. Ха. А потом оказалось — жена. Вот тебе и Вестерос.
Кстати, вроде она недавно разродилась близнецами — Джейме и Серсеей, если не путаю. Лорд Лев весь светился, как лампа под вином, а батя — ну, батя как всегда: ляпнул что-то не к месту.
По поводу игрушки, я сначала подумал, что это шутка, но потом понял — на него был потрачен труд. Хороший, точный. Мастер действительно постарался. Видимо Джоанна очень хотела, чтобы он мне понравился.
Возможно, даже — понравился именно мне, а не принцу, не наследнику, не очередной фигурке в игре престолов. Так что он теперь стоит у моего камина. Я разговариваю с ним. Иногда. Особенно когда никто не слышит.
А теперь — о безопасности. Эйрис. Да. Великий и ужасный. Кажется, он решил, что я ценный актив. Или у него просто очередной приступ паранойи. Потому что у моей спальни теперь постоянно торчат два, а то и три рыцаря Королевской Гвардии. Даже ночью.
Один раз я вылез посмотреть, спит ли кто-нибудь. Не-а. Стоят, как статуи. Только глазами водят, будто ждут, что я в четыре года внезапно вытащу кинжал и попытаюсь захватить трон.
По сути у меня сейчас уже своя команда. Прям как у лорда-командующего, только вместо мечей — подушки, мёд и целый арсенал «не лезь туда» и «принц, пора спать».
Во-первых, няня. Талла. Она же — бывшая кормилица, она же — гроза всей моей жизни, особенно когда я решаюсь вылезти на подоконник или тайком пронести в комнату слизняка с террасы.
Я уже упоминал про кормилиц, которые были у меня в младенчестве: две — молодые и симпатичные, и одна — постарше, здоровенная, еще лицо на любителя.
Так вот, тех двоих мать быстро отослала обратно, кажется, из-за намёков на возможные... вторжения со стороны отца. Не хочу уточнять.
В итоге осталась Талла — и стала моей няней. Она... внушительная. Рыжая, с пучком, который вечно норовит развалиться.
И характером, и габаритами — всё в ней словно создано, чтобы занимать пространство и внимание одновременно.
У неё мягкий голос, но стоит мне начать упрямиться, как голос становится твёрдым, словно у полководца перед последним штурмом. И мне тут же хочется лечь спать, вымыть руки и на всякий случай выучить родословную Таргариенов до четвёртого колена. Вперёд и с песней.
На самом деле Талла умнее, чем хочет казаться. Она умеет притвориться простушкой, если надо, и знает, когда лучше сделать вид, что ничего не заметила.
Она уверена, что я ем слишком мало, моюсь слишком редко, и разговариваю «как взрослый, которому давно нужно выдать розгу».
Всё время зовёт меня «мой зайчик», хотя, если честно, я больше похож на огрызок с характером.
А ещё она умеет ругаться — страшно красиво.
Настолько, что даже Пёс — если я правильно помню, тот самый с ожогом из книги и сериала — прости меня, выглядел бы рядом с ней как застенчивая служанка на первом балу.
Из всех взрослых, что постоянно крутятся вокруг, именно Талла ближе всего ко мне. Может устроить скандал из-за разбитой чашки, но стоит мне заболеть — и она тут как тут. Превращается в наседку. Только с дубинкой.
В курсе всех трав от лихорадки, всех заклинаний от живота и всех байк на ночь.
Некоторые из них, между прочим, вообще не для детей. Особенно та, где кого-то «разрезали, сварили и скормили его же лорду». Звучит тревожно... но мне нравится.
Иногда мне кажется, если бы на неё напали дотракийцы, она бы просто села на них сверху. И от набега остались бы только отрезанные косы кхалов.
При этом она умудряется быть быстрой. Как только решишь что-то учудить — вырастает из тени.
Как сова. Жирная, но ловкая сова. С реакцией мечника и инстинктами стервятника.
И всё равно — я к ней привязался. Даже когда она бранится или шипит. Это моя Талла. Большая, грозная — и моя.
Образование — это отдельная песня. Моим воспитанием занимается мейстер по имени Мелвин.
Да-да, мейстер — молодой. Без бороды до пояса, без аромата плесени, без привычки переспрашивать «что-что?» по три раза.
Ему лет двадцать, может чуть больше. У него тёмные кудрявые волосы, тонкие пальцы (вечно холодные) и под ногтями — следы чернил. Он говорит спокойно и быстро, смотрит внимательно, будто решает, учить ли меня грамоте или препарировать.
Иногда я его проверяю и откровенно издеваюсь. Например: «А если рыцарь в доспехах упадёт в воду — он утонет или станет крабом?»
Мелвин не злится. Он просто улыбается, чуть морщит лоб и говорит:
— Интересный вопрос, Ваше Высочество.
Это у него значит: я сейчас подумаю, как не свихнуться от твоей логики.
Он терпелив. Показывает мне буквы, играет в счёт с камешками и палочками, а потом читает короткие истории — про королей, драконов, и одного храброго кузнеца, который не знал, что такое «этикет», но всё равно стал лордом.
Иногда, правда, его заносит, и он вдруг спрашивает:
— А что бы вы сделали, если один друг говорит одно, а другой — другое?
Или:
— Можно ли соврать, если это ради добра?
Я обычно моргаю, киваю и говорю что-то вроде:
— Смотря кому.
Он тогда задумывается, и я вижу — в голове у него щёлкают шестерёнки. Он не просто меня учит. Он наблюдает.
Пугающе вдумчивый. Но — хороший. Один из тех редких взрослых, которые разговаривают не с ребёнком, а с человеком.
Иногда заглядывает Пицель. Это уже совсем другой сорт жизни.
Кажется, именно он меня дёргал и осматривал, когда я был младенцем — до тех пор, пока я не укусил его за палец. Хотя, может, я и путаю. Возможно, это был кто-то другой.
Его приближение ощущается заранее: пахнет как аптечный подвал, шуршит как метла, и дышит, как старая кузница на издыхании.
Говорит он медленно, будто каждое слово тащит за собой якорь. Я всё жду, когда он забудет, что хотел сказать — и удивляюсь каждый раз, когда не забывает.
Выглядит он как заплесневелый свиток в человеческой форме. Борода — как одеяло. Манеры — как у замшелого гриба с претензией на учёность.
Он разговаривает со мной, как с кувшином: громко, чётко, будто собирается налить в меня настой и уйти, не глядя на результат.
Похоже, он считает детей существами мягкими, глупыми и пригодными разве что для компрессов.
Зато, когда он появляется, даже Талла вдруг вспоминает, что я «Ваше Высочество» без намёков на «мой зайчик». А значит — в чём-то он точно полезен.
А вот кого я начал замечать совсем недавно — это белые плащи. Королевская Гвардия. Раньше они для меня были как фон — одинаковые, блестящие, скучные.
Просто стенами в белом. Теперь — стали лицами.
Сир Барристан Селми — живой памятник с мечом. Его узнать легко. Он всегда ходит с выпрямленной спиной, словно у него в позвоночнике чардрево вросло. Конечно, все рыцари так ходят, но у него это выходит особенно — будто родился с мечом в руке.
Смотрит так, будто оценивает не тебя, а все твои будущие поступки. Он не много говорит, но однажды похвалил меня за стойку, когда я играл с деревянным мечом. И я этим до сих пор горжусь, как какой-нибудь рыцарь своим первым турнирным щитом.
Лорд-командующий Гвардии — Сир Герольд Хайтауэр. Он был настоящим великаном. Если бы башня могла ходить — она выглядела бы как он. Он старше, массивнее. У него голос, как колокол, и он любит ходить по мрамору так, будто марширует по полю боя.
Иногда он смотрит на отца как... как будто оценивает. Очень внимательно. А потом — снова как преданный рыцарь. Сир Герольд один из немногих, кому отец не приказывает, а просит.
Ну и Харлан Грандисон. Пожилой, с седыми висками и мягкой улыбкой.
Иногда он подмигивает мне, когда думает, что никто не видит. Я часто вижу, как он помогает младшим слугам, если те что-то уронили. Он держит меч всё ещё уверенно, но в его движениях уже чувствуется тяжесть. Как будто он не дерётся, а вспоминает.
Остальных я пока не различаю. Но я запомню их. Постепенно.
Я вообще начал замечать больше. Возможно, слишком много для ребёнка. Или просто достаточно для принца.
Иногда мне кажется, что я просыпаюсь не утром, а после долгого-долгого сна, в котором не было ни лиц, ни звуков.
А теперь — всё становится слишком ярким. И слишком настоящим.
Обновлено: 19.01.2026