Они стояли в погруженном во мрак особняке; трость и зонт лениво постукивали по половицам.
Гейл понимал, что дом, скорее всего, заброшен всеми, кроме больного и умирающего барона, но здесь всё равно царила жуткая тишина — из тех, от которых звенит в ушах, а мысли начинают блуждать в самых неприятных направлениях. Что, если какой-нибудь ужасный призрак, упокойник или гуль только и ждет момента, чтобы просунуть свою гнилую руку сквозь его грудную клетку и вырвать сердце?
Или, что еще хуже, что, если Мейв увидит что-то первой и обскачет его в деле обнаружения привидений?
Нет, нет.
Абсолютно недопустимо.
— Ладно. — Он выдохнул, поправляя цилиндр. — Ищем хранилище. Большое, важное, полное блестящих штук. Проще простого.
Но вместо того чтобы искать хранилище, он и Мейв отвлеклись почти сразу же, стоило им начать прогулку по особняку. Они фланировали по комнатам, словно коты, дорвавшиеся до шелковой фабрики. Это место было гниющим памятником богатству. Ковры были толстыми, как трупы, и полностью поглощали звуки шагов, а с люстр над головой свисали кристаллы такого размера, что ими можно было забить человека до смерти.
А добыча… она просто валялась повсюду.
Вазы с золотой каймой стояли гордо и одиноко, собирая пыль вместо цветов. Бархатные кресла сохранились идеально, не считая редких проеденных молью углов. Шкафы с изысканной стеклянной посудой мерцали в темноте — нетронутые, безупречные, буквально умоляющие, чтобы их украли.
Гейл негромко присвистнул. Он надеялся, что это не отразилось на его лице, но количество ценностей в одном только этом коридоре впечатляло.
— Вот это, — он величественно обвел рукой всё это подавляющее воображение декадентство, — я называю чистой тратой марок. Ты ведь рада, что мы решили обчистить именно этого старого хрыча, а не кого-то другого?
Мейв, которая в этот момент оценивала пузатую белую урну с видом ювелира, разглядывающего бриллиант, фыркнула:
— Мне вот это нравится.
Гейл выгнул бровь.
— Сотня сокровищ в золотых рамах, а тебе приглянулась… урна.
— Она бы хорошо смотрелась в клинике.
— И зачем она там?
— Складывать в неё вещи.
Гейл хмыкнул.
— Если я что и возьму, так вот это. — Он поднял с подоконника маленькую, изысканно-гротескную статуэтку — судя по всему, какого-то барона с крайне неприятным лицом, которое так и хотелось ударить.
Мейв прищурилась:
— И зачем это тебе?
— Пресс-папье.
— У тебя нет денег на бумагу.
— Пока нет. — Он удовлетворенно кивнул ухмыляющемуся барончику и щелкнул его по голове. — Но когда появятся, я буду во всеоружии.
Поиски хранилища быстро превратились в игру «если бы ты могла взять только одну вещь, что бы это было?». Взгляд Мейв зацепился за инкрустированный камнями компас; Гейл предположил, что тот наверняка проклят. В ящике лежал нетронутый набор столового серебра; Мейв сказала, что не отказалась бы хоть раз поесть как человек. Гейл возразил, что если его отполировать, то можно загнать втридорога. Они наткнулись на гобелен с изображением давно почившего дворянина: глаза были вытканы так, что взгляд следовал за ними, откуда бы они ни смотрели. Мейв объявила это жутким. Гейл — отличной ширмой для комнаты.
Где-то между восхищением позолоченной подзорной трубой и раздумьями о том, нет ли чего ценного внутри статуи ворона с рубиновыми глазами, они достигли конца коридора на втором этаже. Впереди выросла парадная лестница, утопающая в пыли и паутине. Она раздваивалась: одна вела на третий этаж, другая — вниз, на первый.
И — на удивление — ни одного стражника, слуги или кошмарного плотоядного гуля в поле зрения.
— …Ну что ж, — пробормотал Гейл, снова поправляя шляпу, — раз это место охраняется лишь таксидермией и дурным вкусом, предлагаю разделиться.
Мейв резко повернула голову к нему:
— Ты в своем уме?
Гейл осклабился:
— Просто пьян. Но если мы будем искать порознь, то быстрее найдем хранилище. — Он поднял трость и постучал по перилам. Золотые поручни были полыми, и в воздух взметнулись хлопья пыли, когда он провел по ним набалдашником. — Если у тебя нет плана получше… Я не вижу кровожадных экономок, таящихся в тенях. Что плохого в том, чтобы разделиться?
Она нахмурилась:
— В каждой хронике ужасов, что я читала, люди погибают именно тогда, когда разделяются.
— О? Читаешь ужастики? Ну-ка, назови парочку.
— «Затаившийся голод». «Кровавый дом». «Гниль в стенах».
Он цокнул языком.
— Старая школа. Этой макулатуре уже лет сорок.
— И что?
— А то, — он снова ухмыльнулся, — что современные ужасы стали смелее. Новые хронисты больше не жуют сопли на тему «о нет, мы разделились, мы обречены». Они перешли в режим тотальной резни. «О нет, мы порознь? Ну, тогда я просто достану биоарканический пистолет и вышибу мозги этому кошмару». Чувствуешь разницу?
Её взгляд потемнел, будто её лично оскорбили:
— Прошу прощения, но эти классические хроники были единственным, что мне давали читать в детстве.
— И в какой же дыре ты росла, если «Кровавый дом» был твоим единственным чтивом?
Она ощетинилась:
— Ты…
Он перебил её, обводя рукой широкий золоченый коридор.
— Ладно, посмотри вокруг. — Он покрутился на месте, рассекая тростью воздух. — Видишь зловещие сущности? Сочащиеся из стен руки? Одичавших гулей-нянек с аппетитом к человеческим селезенкам?
Это был риторический вопрос, заставивший её лишь недовольно буркнуть.
— Вот именно, — продолжил он. — Значит, разделяемся. Находим хранилище и — если обернемся быстро — успеем к мисс Альбе на вечернюю лапшу.
Это подействовало.
— …Ладно. — Она указала на лестницу. — Я беру второй и третий этажи, ты иди вниз.
Прежде чем разойтись, они проверили цепь, связывающую их лодыжки, отойдя друг от друга так далеко, как только могли. Мейв говорила, что это адаптивное биоарканическое снаряжение: оно вытягивает кровь из обоих, чтобы мгновенно ковать новые звенья. Сейчас цепь позволяла им разойтись на приличное расстояние, прежде чем натянуться — метров на шестьдесят, плюс-минус.
Когда они снова сблизились, Мейв резко дернула цепь.
— Установим сигналы.
— Угу.
— Один резкий рывок — нашли хранилище. Два — опасность. Иди на помощь. Три — …
— Делаем ноги. Ясно и просто.
— Не забудешь?
— Обижаешь. — Гейл постучал пальцем по виску. — Я же врач.
— Сомнительный, нелегальный, подворотный Чумной Доктор.
— Всё равно считается.
На этом они разошлись. Мейв исчезла наверху, а Гейл отправился на первый этаж.
Трость постукивала. Дерево стонало. Воздух пах антикварной гнилью, позолоченным излишеством и чем-то неуловимо металлическим.
И впервые с тех пор, как они вошли в особняк, он почувствовал себя по-настоящему одиноким.
Лепота.
Больше не нужно слушать её трескотню про цветочные вазы.
В любом случае, в этом месте разило старыми деньгами и неверными решениями.
Он неспешно спускался по лестнице и шел через пустые залы, трость мерно стучала по мраморному полу. Звук отдавался слишком громко в этой тишине, улетая в темные углы, которых он не видел. Внизу перед ним открылся темный банкетный зал, пол которого был гладким, как зеркало. Люстры свисали с потолка, точно замерзшие скелеты, их латунные остовы потускнели под слоями пыли. Он почти слышал призраки былых празднеств — звон кубков, взрывы смеха, шорох шагов в забытом вальсе — но воздух здесь был спертым. Пустым.
Ни тепла, ни жизни, только остатки чего-то, что сгнило давным-давно. Всё вокруг было бы погружено в абсолютную тьму, если бы не призрачный лунный свет, просачивающийся сквозь запыленные окна.
Какая тоска.
Он прошел мимо длинного обеденного стола. На нем всё еще стояли нетронутые серебряные кубки и тарелки, ожидая трапез, которые никогда не состоятся. Стулья были расставлены идеально ровно, застывшие и неподвижные. Он поднял кубок и понюхал его. Просто металл и время. Поставил обратно, машинально вытерев руку о пальто.
Остановили его стены.
Банкетный зал не был украшен привычным дворянским тщеславием. Никаких самодовольных портретов баронов в расшитых золотом камзолах, никаких стерильных ликов могущественных предков, взирающих на гостей свысока. Вместо этого стены хранили нечто странное. Нечто более теплое.
Грубые рисунки.
Семьи.
На одной из фресок отец, высокий и широкоплечий, обнимал женщину и ребенка. Маленькая девочка с буйными кудрями и яркой улыбкой держалась за их руки. Повсюду на стенах висели её портреты в разные моменты жизни — смеющаяся, танцующая, свернувшаяся калачиком с книгой. Некоторые были набросаны углем, поспешно и небрежно. Другие — сочные картины маслом, написанные с такой любовью, что Гейлу почти казалось, будто он может шагнуть внутрь них.
Дом барона не должен так выглядеть.
Богач, который выставляет свою любовь напоказ — это поддельный богач.
Он провел большим пальцем по челюсти. Если у человека, владевшего этим местом, была семья, что же он, черт возьми, совершил такого, что его вышвырнули из Варнвейла? Даже если он не был Кровавым Бароном из одного из Четырех Великих Домов — тех ублюдков, что якобы живут вечно, меняя свои внутренности, как старые пальто, — он должен был сотворить нечто выдающееся в своей гнусности, чтобы оказаться в этой ссылке.
Холодок пробежал у него по спине, но он покинул банкетный зал и вошел в небольшую комнату в конце коридора.
Двери кухни распахнулись со стоном, и в ту же секунду, как он переступил порог, атмосфера изменилась. Воздух стал тяжелее. Эту комнату покидали в спешке. На столешницах валялись бумаги. Под сапогом хрустело битое стекло. Шкафы стояли нараспашку, некоторые дверцы были сорваны с петель. А стены были буквально оклеены — слой за слоем, в лихорадочном, отчаянном беспорядке — медицинскими записями.
Он подошел ближе. На страницах, как обычно, лежала пыль, но чернила под ней были достаточно темными, чтобы проступать насквозь.
…Отчеты об инфекции?
Некоторые были написаны аккуратно, другие — нацарапаны тем же торопливым почерком. Он пробежал глазами заголовки: нашествия Ночных Порождений, паразитирование Мирмуров, заражения через кровь, заметки о неудачных попытках лечения проклятий. Одна страница, мятая и в пятнах, особенно привлекла его внимание.
Пациент: Лорейн Вейдрис. Возраст: 8 лет. Симптомы проклятия: начало неизвестно. Пациент отказывается говорить. Высокая температура тела. Стремительный отказ метаболизма. Ранняя стадия заражения…
За спиной раздалось хихиканье. Слишком тихое, тонкое и нежное — словно ребенок засмеялся прямо у него над ухом.
Он резко обернулся.
Никого.
Кухня по-прежнему была пуста и неподвижна. Ни движения, ни тени, ни фигуры, таящейся вне поля зрения.
Его пальцы крепче сжали рукоять трости-клинка.
…
Тишина, последовавшая за этим, была слишком плотной.
Может, почудилось. Может, просто ветер или звук, причудливо отразившийся от пустых стен.
Но загривок покалывало. Он резко выдохнул и расправил плечи.
— Если ты призрак — не трудись. Я экзорцизмом не занимаюсь, — прошептал он.
Ответа не последовало. И славно.
Он развернулся на каблуках и продолжил осмотр первого этажа.
Особняк казался теперь больше, чем прежде. Он шел через бесконечные комнаты и коридоры, и каждый шаг уводил его всё глубже в место, которое, казалось, сворачивалось вокруг него, меняясь за спиной, пока он не видит. Трость мерно постукивала по полу. Он прислушивался к малейшему шороху.
Затем, в конце Г-образного коридора, он оказался перед глухой стеной.
Ни картин. Ни запыленных реликвий. Просто гладкий камень, без единой пометки — подозрительно чистый.
Его губы растянулись в медленной ухмылке. Он провел пальцами по поверхности, ища зацепку. В конце концов нашел: холодное металлическое крепление для факела. Он схватился за него и потянул вниз.
Стена застонала; камень заскрежетал о камень, когда она медленно отъехала в сторону.
Как типично.
А за ней — хранилище.
Он шагнул вперед, глаза за линзами маски лихорадочно блеснули. Дверь хранилища была массивной, старой и укрепленной бронзой — так прячут то, ради чего стоит убивать. Скорее всего, так оно и было. В центре располагался замок: сложный механизм в форме кулона с узкой замочной скважиной посередине.
— Джекпот, — пробормотал он.
Он один раз дернул цепь, вызывая Мейв. Если в вечной привязи и было что-то хорошее, так это уверенность, что напарница еще жива. Он чувствовал её движение где-то наверху: шаги были далекими, но уверенными.
Тем временем он присел, постукивая тростью по замку. Физически взломать его без кулона или ключа казалось невозможным, но он выудил из пальто маленький флакон, перекатывая его между пальцами. Одна из его самых едких кислот. Если действовать осторожно, она должна проесть механизм.
Но когда он выбил пробку, в нос ударил странный запах.
Слабый. Металлический.
Запах гнили.
Он шел из-за двери хранилища. Гейл прожил в Барнкере достаточно долго, чтобы узнать этот запах инстинктивно.
«Так, мать вашу, секундочку. Это же…»
Шаги. Тихие. Легкие.
Прямо за спиной.
Гейл резко развернулся на звук очередного смешка, и клинок с щелчком выскочил из трости.
На этот раз он был не один.
Левая половина его зрения окрасилась в красный.
Мейв бродила по верхним залам, кончики её пальцев скользили по краю давно заброшенной книжной полки. Особняк был красив той жуткой, запущенной красотой, величие которой еще проглядывало сквозь годы забвения. Люстры слегка раскачивались от сквозняка, а старые обои отслаивались изящными завитками, обнажая костяк дома.
Это место строилось для семьи. Это было очевидно.
Полки были забиты не только тяжелыми томами из библиотеки дворянина — юридическими текстами, историями Верхнего города и экономическими трактатами, — но и книгами для детей. Сказки и приключенческие романы. Тонкие, зачитанные до дыр томики с выцветшими корешками.
Она остановилась, заметив знакомый переплет. Книга ужасов, часть серии, которую она всегда хотела прочитать в детстве, но так и не смогла.
Она вытянула её с полки, смахивая пыль с тисненого заголовка. Обложка треснула, но была цела; иллюстрация с призрачным маяком была почти идентична той, что она когда-то видела в витринах магазинов Варнвейла.
И на краткий миг она вспомнила дом.
Парящий Город Великолепия, сияющий под ярким утренним солнцем. Запах чернил и пергамента в торговых лавках. То, как она прижимала ладони к стеклу книжного магазина и замирала слишком надолго. Родители шли всего в нескольких шагах впереди, разговаривали, смеялись. Она как раз собиралась спросить их, можно ли купить новый том «Кровавого дома», когда…
В ушах щелкнуло, и она поморщилась, выронив книгу. Пальцы взлетели к вискам.
Ой.
Она оборвала воспоминание прежде, чем оно успело пустить корни там, где не следовало.
Сейчас… не время для ностальгии.
Всё же, оглядываясь вокруг, она видела игрушки и безделушки, разбросанные по полкам. Куклы, деревянные фигурки и музыкальная шкатулка, которая давно перестала играть. Вещи, которые когда-то любил ребенок. Вещи, которых у неё никогда не было.
Она могла бы забрать некоторые из них в клинику. Книги, хотя бы. Она была уверена, что детям мисс Альбы они понравятся.
Но нельзя.
Она здесь ради десяти тысяч марок, а не ради сентиментальных ошметков чужого прошлого. Если старый барон был достаточно богат, чтобы позволить себе всю эту роскошь, он не заметит пропажи такой суммы…
— Дитя Желтого Очага?
Мейв резко развернулась, зонт раскрылся в её руках прежде, чем она успела подумать.
В коридоре за её спиной стоял человек.
На первый взгляд он показался стариком. Его одежда была обносками баронского великолепия — то дворянское платье, которое когда-то было изысканным, пока время и небрежность не превратили его в лохмотья. Фрак с рваным подолом. Когда-то золотая цепочка карманных часов, тускло поблескивающая на грязной ткани. Маска из закаленного стекла и латунных трубок, выступающих из щек. Цилиндр, слегка сдвинутый на лоб, отбрасывал глубокую тень на лицо.
Но на самом деле он не был таким уж старым.
Даже под слоем грязи и небритого лица она видела, что ему едва перевалило за пятьдесят. В его чертах безошибочно угадывалась аристократическая порода: высокие скулы, выцветшие золотистые волосы, безупречная осанка и то присутствие духа, которое выдавало человека, некогда способного подчинить себе весь зал одним лишь взглядом.
Но сейчас он смотрел в окно рядом с собой.
Лунный свет смягчал выражение его лица, делая его почти тоскливым. Его глаза, затуманенные и молочно-белые, застыли на чем-то снаружи. На дереве, возможно. Или на надгробии. Сказать было трудно.
— Они иногда пробираются сюда, — выдохнул он. — Дети из того приюта на западе. Думают, я не замечаю, но я вижу всё. Всегда. Они играют, смеются, ломают вещи и берут то, что им не принадлежит.
Мейв сглотнула, крепче сжимая рукоять зонта. Что-то в нем вызывало у неё безотчетную тревогу. Это не был страх, по крайней мере, пока. Просто нечто холодное медленно ползло вверх по позвоночнику.
Она не понимала, почему.
Он даже не смотрел на неё.
Затем, словно почувствовав её напряжение, он издал короткий смешок.
— Не беспокойся. Я не выдам тебя Директору, если и ты промолчишь, — сказал он легким, почти забавным тоном. — Этот особняк строился для радости. Для моей семьи. И для всех детей Барнкера. Так что просто играй, сколько душе угодно.
Он медленно отвернулся, и хотя его мутные глаза оставались расфокусированными, рот за стеклом маски растянулся в чем-то, похожем на улыбку.
— Только не шуми слишком сильно, — добавил он, подмигнув через плечо. — И, о — если увидишь мою дочь, сделай мне одолжение, хорошо?
У Мейв перехватило дыхание.
Его дочь?
— Она обожает прятки, — продолжал он. — Её любимая игра. Если столкнешься с ней, притворись охотником. Поиграй с ней в догонялки. Она еще совсем кроха, так что ты её точно напугаешь.
Он снова зашагал прочь.
А Мейв медленно и судорожно выдохнула: она наконец осознала, что левая половина её зрения уже окрашена в красный.
Теперь она это видела.
Эта пуповина, тянущаяся от тыльной стороны его правой руки — тонкая, мясистая, черная, — она едва заметно извивалась, уходя в том же направлении, куда тянулась её собственная цепь.
…Носитель Мирмура.
Но прежде чем она успела что-либо предпринять, она почувствовала два резких рывка цепи.
Гейл дернул цепь еще дважды.
Тишина.
«Твою мать. Я недостаточно пьян для такого дерьма».
Он осклабился — нервно, едва обнажая зубы — и прижался спиной к двери хранилища, держа трость-клинок под легким, небрежным углом. Не угрожающе. Пока нет. Ровно настолько, чтобы тварь перед ним не знала, чего ожидать.
Посреди коридора стояла маленькая девочка.
Точнее, «это» было Мирмуром, который когда-то увидел маленькую девочку и решил: «Ага, сойдет».
На ней было платье знатной особы, украшенное тонким кружевом и золотой каймой. Вот только сшито оно было не из шелка. Оно было сделано из плоти. Бледной, пульсирующей, стачанной так, словно мясник собирал лоскуты дрожащими руками. Гейл видел, где кожа складывается складками на швах. Видел, где Мирмур дышит.
Лицо было не лучше.
В целом — детские черты. Круглые щечки, маленький носик. Но растянутые. Смещённые. Словно нарисованные неумелым художником. Рот был слишком широким, зубы — слишком острыми. А глаза — бездонные черные колодцы, никогда не видевшие солнечного света.
А еще её рука.
Одна была обычной — маленькой, тонкой и нежной. Другая же — огромной, похожей на тяжелое орудие, оканчивающееся когтистой лапой, чьи пальцы изгибались длинными зазубренными лезвиями.
Её кошмарная ухмылка стала еще шире. Тварь снова хихикнула, хрустнув шеей так, что голова замерла перпендикулярно плечам.
…Просто прелесть. Именно так я и мечтал провести две ночи подряд.
Что тебе не нравится? Ты боишься? — прошептала «девочка». Голос её был странным, многослойным, будто говорили сразу несколько человек, и каждый из них захлебывался собственной кровью. — Папа сказал, что сегодня ко мне придут новые друзья. Ты хочешь поиграть в прятки?
Гейл крепче сжал рукоять своей трости. На периферии его зрения пульсировал красный свет — предупреждение системы о близости Ночного Порождения. Но он и без системы понимал: перед ним не ребенок, а хищник, который уже приготовился к прыжку.
— Слушай, мелочь, — пробормотал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Прятки — это не по моей части. Я больше по вскрытиям. Так что, если ты не против, давай пропустим стадию игр и перейдем сразу к делу.
Тварь замерла на мгновение, а затем её огромное плечо дернулось. Когтистая лапа скрежетнула по каменному полу, высекая искры.
— Охотник… — прошипела она. — Ты пахнешь как Охотник, но в тебе течет кровь Доктора. Смешной человек. Я вырву твой язык и посмотрю, будет ли он так же весело болтать, когда я начну тебя есть.
В ту же секунду она сорвалась с места.
Гейл едва успел отпрянуть. Огромный коготь пронесся в дюймах от его маски, оставив глубокие борозды на тяжелой дубовой двери хранилища.
«Мейв, если ты это слышишь, — подумал он, чувствуя, как адреналин сжигает остатки хмеля в крови, — тащи свою задницу сюда. Сейчас же!»
Он снова рванул цепь, на этот раз трижды. Сигнал к отступлению? Нет, сейчас это означало: «Если ты не придешь, я стану следующим пунктом в меню этого особняка».
Тварь развернулась для новой атаки, её движения были неестественно быстрыми, ломаными, лишенными инерции. Она не бежала — она перетекала из одной точки в другую, как капля ядовитой ртути.
Гейл выставил клинок перед собой.
— Ну же, — прошептал он за линзами маски. — Посмотрим, как твой эликсир регенерации справится с этим.
Он знал, что долго против неё не продержится. Без Симбиотической системы, работающей на полную мощность, и без поддержки Охотника он был лишь наглым доктором с острой железкой. Но у него было одно преимущество: он был чертовски злым.
И у него всё еще оставалась та самая бутылка с 52-процентным спиртом в кармане.
— Время лечиться, — осклабился Гейл.
Обновлено: 23.01.2026