Её дыхание было лёгким и поверхностным, плечи под одеялом едва заметно вздымались. Непроизвольно, почти машинально, Лян Янь протянул руку. Её пижама, сшитая из узорчатого атласа, была украшена рисунком из скрытых волнистых линий, среди которых виднелись редкие, изящно вытканные цветы, оттенённые зелёными листьями; цвета были сдержанными и утончёнными, но почему-то именно они больно резанули ему глаза. Рука молодого человека на мгновение замерла в нерешительности, затем изменила траекторию, потянувшись не к ней, а к одеялу, что укрывало её. Он подтянул его повыше, укутав её по самые уши, а затем потянулся к выключателю на прикроватной тумбочке и погасил свет.
Окунувшись в объятия темноты, оба наконец-то успокоились. Не видя друг друга, они смогли расслабиться, сбросив с себя бремя зримого контакта. В тишине комнаты отчётливо доносилось мерное тиканье стенных часов. Было невозможно определить, сколько времени прошло – возможно, около получаса. Нань Цинь затекала, пролежав долгое время в одной и той же позе, и ей захотелось наконец пошевелиться, распрямить занемевшие конечности. Но прежде чем она успела сделать хоть малейшее движение, через край одеяла к ней протянулась тёплая, сухая ладонь. В отличие от его привычной грубоватой напористости, на этот раз прикосновение было осторожным, почти робким. Рука нашла её руку, мягко скользнула вниз, отыскала её мизинец и крепко, но нежно обвила его своим.
Нань Цинь это крайне удивило. В натуре Лян Яня было мало откровенной нежности. Он был военным, выпускником академии, мог с пониманием и знанием дела рассуждать о системах воздушного предупреждения и управления или о принципах противовоздушной обороны, но сладких речей и любовных уверений от него она никогда не слышала. Даже ухаживая за ней, молодой человек был неизменно дерзок, напорист и деспотичен, и она уже давно к этому привыкла. Этот же неожиданный, крошечный жест шёл вразрез со всей его сущностью, вызывая в ней, помимо привычного напряжения, ещё и странную, щемящую сердце грусть.
Этот человек был таков, что его невозможно было ни полноценно полюбить, ни окончательно отвергнуть, и эта дилемма повергала её в полную растерянность. Нань Цинь изо всех сил стиснула зубы, стараясь сдержаться, но предательские слёзы уже выступили на глазах, затуманивая зрение. Как это странно: казалось, лишь когда исчезали все внешние раздражители, исчезал и окружающий их мир, он мог тронуть её до глубины души. Если уж на то пошло, ей бы хотелось, чтобы они оба были слепы и глухи – не слыша и не видя ничего из того, что творится вокруг, быть может, тогда они смогли бы пройти вместе долгий-долгий путь…
* * *
Первая бледная полоска утреннего света прокралась сквозь щель между тяжёлыми портьерами. Когда Нань Цинь окончательно проснулась, его уже не было рядом. Она машинально, ещё не до конца отойдя ото сна, потрогала ладонью другую половину постели – она всё ещё хранила остаточное тепло, а значит, он, должно быть, ещё не успел уйти из дома. Хотя ничего особо примечательного прошлой ночью не случилось, мысль о встрече с ним с утра вызывала у неё лёгкую неловкость и смущение.
Нань Цинь ещё некоторое время помедлила, нежась под одеялом, прежде чем окончательно подняться с кровати. Приведя себя в порядок у туалетного столика и переодевшись, она спустилась вниз. На повороте лестницы она вдруг замерла, с изумлением обнаружив, что он всё ещё здесь. Лян Янь был облачён в безупречно сидящую парадную военную форму и, заложив руки за спину, неспешно расхаживал по гостиной.
Скрыться или избежать встречи было уже невозможно. Он заметил её первым. Его лицо, частично скрытое козырьком фуражки, не выражало никаких эмоций.
– Проснулась? Что замерла, как столб? Спускайся! – произнёс он ровным, бесстрастным тоном.
Ей ничего не оставалось, как, собрав всю свою волю в кулак, продолжить спускаться. Стараясь не выдать своего смущения и казаться естественной, девушка намеренно завела ничего не значащий светский разговор:
– Ты ещё не ушёл?
– М-м, ждал тебя, – отозвался он почти что небрежно, словно так оно и должно было быть, словно в этом не заключалось ровным счётом ничего удивительного.
На ней было платье ципао из голубоватого бархата (1), расшитое узором, напоминавшим роспись на фарфоре. Стоял конец февраля, и в воздухе ещё висела лёгкая прохлада, потому сверху она набросила короткий плащ из узорчатой ткани (2). Хотя её наряд в целом выглядел скромно, само ципао было скроено безупречно и сидело на её изящной фигуре так искусно, что все изгибы между талией и бёдрами были подчёркнуты с такой выразительностью, что, стоило обхватить их двумя ладонями, и можно было без труда ощутить их совершенную линию.
Нань Цинь опасалась, что он опять станет придираться к мелочам, и потому поспешила заверить его:
– Сегодня такой торжественный день для Дэ Инь, я вполне готова довольствоваться ролью зелёного листа (3), чтобы оттенить её.
Он усмехнулся одним уголком рта, и в этой усмешке читалось высокомерие:
– Тебе не пристало быть просто фоном. Супруга Фэн Лян Яня никогда не опустится до подобного положения!
Он хлопнул в ладоши, и адъютант, ожидавший за дверью, внёс три больших картонных коробки для нарядов, бережно поставил их на низкий чайный столик, отдал чёткое воинское приветствие и вышел. Нань Цинь не сделала движения, чтобы открыть их. Она лишь бессознательно коснулась пальцами жемчужных серёжек в своих ушах и промолвила с лёгкой неуверенностью:
– Мне кажется, для такого традиционного случая западный костюм будет выглядеть не совсем уместно.
Он, не отвечая, опустился в кресло, снял крышку с самой большой коробки, раздвинул защитные слои мягкой рисовой бумаги и извлёк оттуда ципаo из чёрной ткани, полотно которого было сплошь унизано вышитыми алыми цветами. Искусная вышивка, изящные канты по краям и застёжки в виде изящных бабочек из золочёного металла – судя по всему, это была новейшая модель от известной компании "Сянтай". В двух других коробках лежали накидка из жемчужного каракуля (4) и пара туфель на высоком каблуке – всё тщательно подобранное, чтобы составить идеальный ансамбль.
______
1. Голубоватый бархат – в оригинале "青花" (qīng huā) дословно "синие/голубые цветы". Это отсылка к знаменитому стилю китайского фарфора "синий по белому", но здесь речь идёт о ткани, вероятно, с похожим изысканным узором. Перевод передаёт этот оттенок значения.
2. Плащ из узорчатой ткани – в оригинале "花呢" (huā ní), что переводится как "твид". Однако для сохранения стилистики эпохи и избегания излишне европейского понятия, использовано более общее описание.
3. 甘当绿叶 (gāndānglǜyè) – литературный перевод – охотно/с готовностью стать зелёными листьями. В китайской культуре это устойчивое выражение, означающее готовность играть второстепенную, подчинённую роль, чтобы оттенить главный "цветок" (звезду, виновника торжества).
4. Речь идёт о каракуле (мягком мехе ягнёнка) особого качества, с мелким, блестящим и плотным завитком, напоминающим жемчуг. Это дорогой и роскошный материал.
Обновлено: 03.02.2026