Я вошла в свою комнату и села за стол, глядя на адресованное мне письмо.
Простой белый конверт с сургучной печатью, что придаёт ему элегантный, благородный и торжественный вид.
Орудуя раскрытыми ножницами, как канцелярским ножом, я аккуратно снимаю сургуч. Затем открываю клапан и медленно вытаскиваю лист бумаги. Лист сложен пополам, и я с тревогой разворачиваю его.
— А? — вырвалось у меня, а глаза поползли на лоб.
Там всего несколько строк текста.
Я понимаю, что его отправил папа.
Простое, короткое послание, в стиле моего неловкого отца, который решил спросить, как у меня дела.
После значится адрес и просьба встретиться там с человеком по имени Хагино.
Я никогда раньше не слышала о Хагино. Может быть, просто забыла. Интересно, он друг моего отца, или?..
Хоть в глубине души я и сетую, что отец должен был хотя бы упомянуть, зачем мне видеться с этим человеком, и всё же я так рада, что невольно улыбаюсь. Мама не позволяла мне видеться с отцом, и я не знаю, как с ним связаться, а это письмо протянулось ниточкой между нами.
У меня возникло чувство, будто ко мне попала карта сокровищ, и я не могу унять волнение.
На следующий день я направилась к месту, указанному в письме.
Пока ехала в поезде, я вспоминала дни, проведённые с отцом.
Папа всегда был добрым. Помнится, он редко меня ругал. Наоборот, часто на меня ругалась именно мама, а папа ее успокаивал.
Папа, любивший музыку и чтение, проводил выходные за книгами, слушая песни в своей комнате. Мне нравилось время от времени заходить в комнату и наблюдать за ним.
Впрочем, мне не нравились книги, которые читал отец, потому что они казались слишком сложными. Поэтому я в основном просто читала мангу и играла в консоль.
Его комнату заполняли старые пластинки и компакт-диски. Классика, фолк, рок. Было много музыки, от японской до зарубежной. Я не совсем понимала её, когда была маленькой, но помню, что мне она нравилось больше, чем популярная тогда музыка.
Помню последний день, когда я виделась с отцом. В памяти отпечатался образ того, как он стоит перед входной дверью, повернувшись спиной, как дрожат его плечи, когда он говорит мне прощальные слова.
С тех пор я его не видела.
После двух пересадок я прошла через турникеты ближайшей к пункту назначения станции. Моё внимание привлёк стильный и изысканный городской пейзаж. Я почувствовала себя слегка покинутой, оказавшись одна в подобном месте.
С помощью карты на телефоне я пересекала улицы, забитые магазинами одежды и разных товаров, пока, наконец, не добралась до цели. Ей оказался старый музыкальный магазин.
На нём висела вывеска с названием, которого не было на карте, поэтому я сверилась с адресом из письма. Я определённо там, где нужно.
Магазин был заставлен инструментами, преимущественно гитарами и басами. И пускай снаружи он производил впечатление ветхой лавочки, внутри было чисто и опрятно.
Там были выставлены инструменты разных ценовых категорий, а некоторые из них, на удивление, стоили, как подержанные автомобили. Хотя я много лет играла на фортепиано, магазины музыкальных инструментов были мне в новинку.
Боязливо проследовав вглубь магазина, я вижу продавца лет под тридцать, похожего на участника какой-то группы, который занят за верстаком ремонтом одной из гитар.
Уже окликнув его и спросив о том, знает ли он Хагино, я замечаю бейджик с этим именем у него на груди.
— А!.. Так вы Хагино? Приятно познакомиться. Я Юи, дочь Сакураги(1).
Мужчина отложил инструменты, которые держал в руках, и поклонился.
— Я ждал.
Сказав это, Хагино ушёл в подсобку, а когда вернулся, то держал кое-что большое.
Я видела похожую вещь в папиной комнате. Полужесткий чехол тёмно-серого цвета.
— Сакураги оставил это тебе.
— Ой, спасибо.
То, что я получила, оказалось настолько тяжелым, что почти меня перевесило.
Положив футляр на ближайший табурет, я медленно сдвигаю застежку-молнию и расстегиваю чехол. Сделав глубокий вдох, я поднимаю верхнюю часть, разделённую на половинки.
Как я и ожидала, внутри оказалась белая акустическая гитара.
Я очень хорошо её знаю. Она появилась у моего отца в молодости, ещё до моего рождения. Даже дилетант может сказать что эта гитара, уже довольно старая, очень хорошо сохранилась. Вероятно, потому, что о ней часто заботились.
Меня переполняют глубокие чувства при мысли, что эта малышка, должно быть, была рядом с моим отцом всю его жизнь. От воспоминаний о том, сколько раз отец играл для меня на этой гитаре, становится немного грустно.
— Почему мой отец передал её мне?
— Точной причины не знаю, но в прошлом месяце он приехал сюда впервые за долгое время и сказал: «Пожалуйста, передайте это моей дочери, когда она придёт».
— Ясно…
Помимо гитары внутри лежала тетрадь и что-то типа письма. В тетради оказались гитарные аккорды и советы по игре. Фактически, это рукописный самоучитель. Судя по почерку, его, должно быть, написал мой отец.
— Юи, играешь на гитаре?
— Нет… Раньше я играла на пианино, но на гитаре — нет. Хотя мне было бы очень интересно. Не знаю, смогу ли я. Но… я бы хотела попробовать. Было бы здорово поучиться у отца, но мама запретила видеться с ним…
— Понятно.
— А ещё я хотела бы сочинить песню. У меня нет большого опыта в музыке, поэтому я не очень знаю, как…
— Хм, сочинить песню…
Хагино бросает взгляд на гитару в чехле, скрещивает руки на груди и опускает глаза, словно о чём-то задумавшись.
Затем, взглянув мне в глаза, он спрашивает:
— Хочешь, буду тебя учить играть?
— !.. Вас это не затруднит?
— Сакураги… Мне кажется, твой отец неспроста оставил мне гитару и попросил доверить её тебе. К тому же… — Хагино запнулся. На мгновение он помрачнел, но затем сказал: — Извини, пустяки, — и продолжил.
— Когда я начал играть в группе, будучи студентом, я случайно познакомился с Сакураги. В то время он был довольно известен на местной сцене, и я настоял на том, чтобы он взял меня к себе в ученики, — спокойно поведал он.
Я знала, что мой отец был музыкантом, но не знала, что у него был такой ученик.
— Чуть позже Сакураги женился и покинул группу примерно в то время, когда у них родилась дочь.
— Ясно…
— Кстати, на самом деле мы с тобой уже были знакомы.
— Ах, ой… простите, пожалуйста! — в панике я склонила голову, извиняясь.
Я покопалась в памяти, но всё равно не смогла его вспомнить.
Хагино опустив на меня растерянный взгляд, слабо улыбается.
— Ты была ещё малышкой и, скорее всего, этого не помнишь.
— Я-ясно.
Неверное, он просто пошутил? И всё же неловко встретить человека, который знает меня с детства.
На меня нахлынули самые разные эмоции, и лицо едва не горит.
— Кстати, я ведь работаю здесь именно благодаря Сакураги… Так что хочется чем-нибудь вам отплатить. Вот почему я решил, что смогу научить тебя играть, если ты не против.
— Спасибо большое!.. Я очень вам благодарна.
— Пожалуйста.
Я низко-низко склоняю голову.
Со словами: «Ах да, погоди минутку», — Хагино делает круг по магазину, набирая в корзину товары.
Закончив, он вынимает их один за другим и поясняет:
— Это тюнер-клипса. Он необходим при настройке гитары. Люди с хорошим музыкальным слухом могут обойтись и без него, но лучше его иметь. Это запасные струны. Струны на гитаре — расходник, их нужно менять, когда они изнашиваются или рвутся. А это медиатор… О, это каподастр, его используют для смены тональности, крепя между ладами.
Хагино тараторит так, что некуда и слово вставить.
Я попыталась прикинуть, сколько денег у меня при себе, впрочем, их явно недостаточно. Но он с таким задором представляет мне товары, что язык не поворачивается об этом заговорить.
— …Пожалуй, всё. Это руководство, конечно, для новичков, но в нём есть заметки самого Сакураги, поэтому с ним, пожалуй, будет проще разобраться, чем с теми, что сейчас в продаже. А, и ещё… Хорошо бы и ноты захватить.
— Знаете…
— Чего? А, нужно ещё масло для грифа…
— Не нужно! У меня, как бы, денег…
— Ась? О-о… Пустая моя башка! Прости уж, — ответил он и виновато улыбнулся.
Я же достаю из сумки кошелек и проверяю, сколько у меня есть.
— У… У меня чуть больше тысячи… и всё.
Я не смогла сдержать горькой улыбки.
Впрочем, я ведь не ожидала, что всё так обернётся, а на бо́льшие суммы школьницам рассчитывать не приходится, так что ничего не поделаешь.
— Тогда я дам тебе кое-что из своих запасов, ладно?
— А так разве можно?
— Можно, можно. Подожди минутку, — и Хагино скрывается в подсобке.
А я тем временем рассматриваю то, что он принёс. Одного взгляда на ценники хватило, чтобы понять, что мне ничего из этого не по карману.
«Как же сложно играть на гитаре», — отстранённо думаю я. И ведь верно. Ведь теперь мне предстоит этому учиться, заново учиться играть.
Я вновь становлюсь на путь музыки, с которого когда-то сошла. Вот так ни с того ни с сего.
Мне кажется, об этом я и грезила. Просто искала повод. А ещё на меня сильно повлиял Тодо.
Я хотела быть особенной. Только не знала, как ей стать. А музыка как будто может этому поспособствовать… как-нибудь. Так я подумала.
Папино письмо и его гитара. Произошедшее кажется мне своего рода подарком судьбы.
Хагино возвращается с бумажным пакетом в руках и протягивает его мне:
— Вот, это твой необходимый минимум на первое время.
В пакете почти всё, что он мне показывал.
— Мне точно можно это взять?
— Можно, можно. Я никогда никого музыке не учил, но мне ужас как хочется посмотреть, как ты вырастешь с нуля, — довольно заявил он.
— Спасибо. Я буду стараться!..
Должно быть, мой отец был великим гитаристом, раз уж имел учеников, но меня бросает в дрожь от одной мысли о том, что я дочь подобного человека.
— Теперь, для начала, неплохо было бы выбрать мелодию для тренировки. Есть какие-нибудь предпочтения?
— Предпочтения? Нет, ничего такого… Может, дадите какие-нибудь ре-ком-мен-да-ции?
— Хм-м, что-нибудь… Есть учебники с песнями для новичков, но тысячи йен на них не хватит…
— Мне ещё нужно купить обратный билет, так что сумма ещё меньше…
Жаль, что я не взяла больше денег на такой случай. Интересно, сколько осталось в копилке?
— Тогда, может, это?
Хагино достал из кармана гитарного чехла, лежавшего около верстака, файл, пошелестел его содержимым и выложил на столешницу несколько листов бумаги. На них партитура.
— А что это?
— Это моя песня. Она несложная, так что тебе она будет в самый раз.
— «Ночная синь»(2)…
Вдоль нотного стана бегут ноты, слова и аккорды. «Ночная синь» — название песни.
Яркий и печальный летний образ и цветущая пора юности. Такой вот текст.
Как только я увидела ноты, в голову тут же хлынула мелодия, и я пробую её напеть.
— Видимо, игра на фортепиано не прошла даром. Хорошо читаешь с листа.
— Думаете, у меня получится?
— Должно. К тому же, у тебя хорошо поставлен голос. Юи, ты ведь поёшь?
— Нет, не пою… Так, мурлыкаю под нос дома.
— Понятненько… С удовольствием послушаю, — и Хагино мягко и искренне улыбается, расслабив щёки.
Возможно, он намеренно пытался меня подбодрить, но от этого мне стало очень приятно и радостно.
— Я буду стараться. Буду играть, и петь буду.
— Дерзай. Так странно, что я, ученик Сакураги, сам буду учить его дочь.
— Получается я ученица ученика отца… забавно, правда?… Ах да. Ничего, если я буду звать вас наставником?
— Н-наставником? Это слегка перебор… — смущённо усмехается Хагино.
— Так или иначе, с нетерпением буду ждать возможности поработать с вами, наставник.
Когда вещи были собраны, Хагино проводил меня до выхода, и я ушла.
Чехол для гитары в длину метр с лишним, и когда я несу его на спине, гриф выпирает над головой. Нужно идти осторожно.
Тем не менее, я в восторге от того, что за спиной у меня папина гитара.
Может, стоит дать ей имя. Интересно, папа называл её как-то по-особому?
Размышляя о подобных пустяках, я иду домой вприпрыжку, не в силах скрыть волнения.
Я решила сохранить письмо и гитару в секрете от матери. Запросто могу представить, как она разозлится, если об этом узнает, это же его вещи. И я спрятала их в своей комнате, в шкафу.
К слову, мы с мамой теперь зачастую даже ужинаем по-отдельности. Она всегда была трудоголиком, и, думаю, после разрыва с отцом, ещё глубже ушла в работу. Она строгий человек, но я понимаю, что она по-своему обо мне заботится. Поэтому я стараюсь не говорить лишнего и не хочу доставлять ей неприятностей.
Но где мне тогда практиковаться? Даже если играть на улице, велика вероятность на обратном пути встретить маму. К гитаре возникнут вопросы.
Можно заниматься дома, но это тоже рискованно, ведь мама может неожиданно вернуться. Она может прийти уже в семь вечера, поэтому после школы у меня не так много времени.
Помню, в детстве я подобрала брошенного кота и тайно пыталась оставить его у себя. Я попалась через неделю, и мама очень на меня разозлилась. В конце концов, кота забрал знакомый отца. Но одно дело — кот, а другое — гитара.
Наверное, я теперь стану меньше ходить в библиотеку? Стану реже видеться с Тодо? У меня ведь, если подумать, даже контактов его нет. Да и кроме того, что он любит читать и пишет роман, я ничего о нём не знаю.
Он всегда слушает музыку на своем CD-плеере, но какие исполнители ему нравятся? И что он делает в выходные?
Мне хочется поскорее рассказать ему о случившемся.
Дома, прежде чем войти, я чуть приоткрываю входную дверь и заглядываю в щель, проверяя, что мамы нет. И только после этого шмыгаю в комнату.
Там я ставлю чехол на пол и достаю гитару.
Я ничего не знаю ни о марках, ни о производителях гитар, как, впрочем, не знаю, на что обращать внимание. Когда-то я слышала от отца, что у него было много гитар. Но потом он продал и раздал бо́льшую часть, оставив всего несколько штук.
Кажется, я видела в его комнате эту акустику и ещё две электрогитары. Почему же он теперь передал её мне, хотя никогда с ней не расставался?
Я листаю папину тетрадь с заметками о гитарах. Первым делом стоит взяться за простые аккорды.
Уперев гитару в колени и не зажимая гриф, я ударяю вниз по струнам. Все шесть струн сыграли фальшиво, издав противный звук.
Тогда я подкручиваю колки и пытаюсь снова.
Вибрация натянутых струн через бридж переходит в корпус, где резонирует и вырывается через отверстие посередине. Так в акустической гитаре и рождается звук.
Я не понимаю, хорошо или плохо звучит эта акустика, но моим ушам её тембр доставляет одно удовольствие.
Чтобы сыграть аккорд из тетради, нужно поставить пальцы левой руки на гриф в указанной позиции и зажать струны.
Это оказалось сложнее, чем я предполагала. Струны впиваются в кончики пальцев. Сохраняя положение левой руки, я провожу медиатором в правой по струнам вниз.
Раздался неописуемый, тонкий звук.
Сыграв каждую струну в отдельности, я замечаю, что недостаточно зажимаю струны, из-за чего звук получается грязный, или наоборот жму слишком сильно, из-за чего гитара не звучит вовсе.
Трудно — жуть. Причём трудно по-другому, а не как с фортепиано.
Когда я сыграла еще раз, обращая пристальное внимание на положение пальцев и силу давления, звук стал чище. Это приятно.
Но все музыканты, которых я видела, играли не глядя и так же меняли аккорды. Смогу ли и я так?
В тот день и днём позже, пока мамы не было дома, я постигала основы. Дни напролёт я не могла думать ни о чём, кроме гитары. Я как будто даже во сне практиковалась.
По дороге в школу я снова и снова ставлю левую руку на воображаемый гриф. Некоторые простейшие аккорды запомнились настолько, что складываются сами собой.
Кончики пальцев по-прежнему покалывает, кожа шелушится. Видимо, я играла слишком много.
Прошлым вечером я получила электронное письмо от Хагино, в котором он писал, что, если пальцы начинают болеть, следует сделать перерыв. Если продолжать через силу и усугублять положение, потом какое-то время играть не получится. Он предупредил, но было уже поздно.
Палец болит даже при лёгком касании, так что мне пора отдохнуть.
Сегодня после уроков Тодо снова был в библиотеке, сидел на обычном месте.
В середине июня разрешили включить кондиционер в библиотечном кабинете чуть раньше, поэтому он превратился в своего рода убежище от жары, спрятанное на территории школы. Что вылилось в большую «посещаемость».
Мой стол был уже занят, поэтому сегодня я решила подсесть к Тодо. Медленно выдвинув стул напротив, я опускаюсь рядом.
Тодо, похоже, снова пишет и, погрузившись в работу, не замечает моего присутствия. Рядом уже скопилось несколько линованных листов.
Я заняла место и пошла осматривать книжные полки. С мыслью: «А вдруг», — я направилась в конкретный угол.
И вот.
Книги по теории музыки. Одна о поп-музыке, и другая о классике. Когда я играла на фортепиано, меня особенно увлекала классическая музыка, но теперь меня больше тянуло к популярной. Но знаний много не бывает, поэтому я решаю прочитать обе.
На книгах наклейки с текстом: «Не выдаётся на дом». Это потому что они дорогие? Так или иначе, это удивительно, потому что я не замечала, чтобы другие книги кроме словарей нельзя было брать домой.
Я возвращаюсь на место и раскрываю книгу.
Гаммы. Аккорды. Диатонический лад. Субдоминанта. Доминанта. Септаккорд. Уменьшённый септаккорд. Целый список незнакомых слов в оглавлении.
Не то чтобы мне не нравилось учиться, но тут я сразу упала духом. С мыслями, что вряд ли у меня получится усвоить вообще всё, я принимаюсь за чтение, параллельно делая заметки, чтобы лучше запоминалось.
В процессе я кое-что поняла. Играть гармонии по нотам, написанным до тебя — это одно, а вот понимать, как они устроены, и сочинять их самой — совсем другое.
Вряд ли на вопрос, что делает музыку выдающейся, найдётся чёткий ответ. И тем не менее, люди придумали немало правил, следуя которым, можно создать что-нибудь красивое, к чему они подсознательно будут тянуться.
Так я узнала, что в музыкальной теории существуют неочевидные для слушателя средства выразительности.
По дороге домой беседую с Тодо.
— Значит, теперь ты будешь реже приходить в библиотеку?
— Ну, я буду заходить время от времени, чтобы развеяться. Мне нравится в библиотеке, к тому же…
— К тому же что?..
Я сказала было, что смогу там увидеться с Тодо, но смутилась и придержала язык.
— …Мне ещё так много хочется прочитать! — продолжаю я, чтобы незаметно сменить тему тему, но это звучит наигранно.
— Хочется прочитать… — бормочет Тодо загадочно. — Токава, не хочешь ещё раз прочесть мой роман?
— Конечно хочу. Почему спрашиваешь?
После непродолжительного молчания он отвечает:
— Я подумываю в скором времени подать заявку на писательский конкурс. Но боюсь, что меня раскритикуют.
— На конкурс…
— Честно говоря… я уверен в своей работе. Поэтому опасаюсь, что если её подвергнут жёсткой критике, это меня подкосит сильнее, чем я могу вынести.
— Знакомое чувство.
Накатывают воспоминания о последнем конкурсе пианистов. У меня щемит в груди, и я крепко стискиваю форменный галстук.
— Я тоже участвовала конкурсах, но по игре на пианино. В последний раз мне казалось, что я играю как надо. Без ошибок. Но в итоге выиграла только серебро, — рассказываю я, и от досады неосознанно сжимаю у груди кулак. — Папа тогда сказал, что у судей есть свои предпочтения. Кому-то нравятся свободные и непринужденные выступления, а кому-то — правильность и точность. В конце концов, ведь слушают и судят люди с разными вкусами. Хотя, наверное, это всего лишь оправдания.
— …С разными вкусами, значит.
— А потом я бросила пианино. Эта критика и то, как просто они отбросили мои старания — просто ужас. Это, конечно, не совсем творчество, но кажется, я тебя понимаю, Тодо.
Тодо потупил взгляд, и уголки его губ слегка изогнулись.
— Вообще, думаю, любое произведение, когда выставляется на всеобщее обозрение, заслуживает критики. Особенно, если за него платят. Ведь ценность работы определяет публика.
— …Мне кажется, что работа ценна уже просто потому, что создана. Для меня создание чего-то с нуля — это потрясающе. Неважно, будут её считать шедевром или провалом, продаётся она или нет. Ценность для других — это всего лишь бонус.
Тодо промолчал.
Мы поднимаемся на пешеходный мост в тишине.
Но молчание не удушает. В воздухе витает странное ощущение, словно мы каким-то образом можем читать мысли друг друга.
Сменился сигнал светофора, и рёв проезжавших по магистрали машин на мгновение стих. И тогда, стоя посреди пешеходного моста, Тодо произносит:
— Мне кажется, творчество — это самая прекрасная вещь на свете.
— Почему? — я поворачиваюсь в его сторону и он тоже смотрит на меня.
— Скоро поймёшь.
— В смысле?
Заметив недоумение на моём лице, Тодо слегка приподнимает уголки губ, ничего не говоря.
Я впервые увидела подобное выражение. Прохладную улыбку и взгляд, который словно видит всё насквозь. Не понимаю, что он хочет мне этим сказать?
Видимо, он гораздо дальше от меня, чем я думала.
(1) Хагино и Сакураги — «цветочные» фамилии. Хагино (萩野) означает «поле леспедецы», Сакураги (櫻木) — «вишнёвое дерево» (прим. пер.).
(2) «Ночная синь» (Yoru ni Ai) — название песни из первого альбома Tsukuyomi (прим. ред.).
Обновлено: 18.01.2026