Это началось в субботу.

Понедельник - день личного пространства. Вторник - день объятий. Среда - день прогулок. Четверг - день романтики. Пятница - день веселья. Суббота - день безделья. Воскресенье - день уборки.

Так у них было заведено.

С каждым месяцем этот график соблюдался все хуже. Не потому, что им надоело. Или они стали меньше друг друга любить. Все дело в обстоятельствах.

Они болтали по многу часов, забывая про время и удивляясь рассвету. Он смотрел на нее слишком пристально, она, краснея, отводила взгляд.

Он не смог бы защитить ее от хулиганов. Но защищал от других опасностей: горя, обид, тоски, скуки. Защищал как мог. Почти всегда получалось.

И вот она - осунувшаяся, облысевшая, не способная самостоятельно передвигаться, блюющая в тазик, пытается улыбаться и щебетать. А когда не выходит - сдерживается, чтобы не плакать. И все равно пытается.

Он - такой же осунувшийся, с красными глазами и посеревшей кожей сидит у ее кровати и говорит ей, что все будет хорошо. Оба понимают, что он лжет.

Это началось в субботу.

Понедельник - день личного пространства. Вторник - день объятий. Среда - день прогулок. Четверг - день романтики. Пятница - день веселья. Суббота - день безделья. Воскресенье - день уборки.

Так у них было заведено.

С каждым месяцем этот график соблюдался все хуже. Не потому, что им надоело. Или они стали меньше друг друга любить. Все дело в обстоятельствах.

Они болтали по многу часов, забывая про время и удивляясь рассвету. Он смотрел на нее слишком пристально, она, краснея, отводила взгляд.

Он не смог бы защитить ее от хулиганов. Но защищал от других опасностей: горя, обид, тоски, скуки. Защищал как мог. Почти всегда получалось.

И вот она - осунувшаяся, облысевшая, не способная самостоятельно передвигаться, блюющая в тазик, пытается улыбаться и щебетать. А когда не выходит - сдерживается, чтобы не плакать. И все равно пытается.

Он - такой же осунувшийся, с красными глазами и посеревшей кожей сидит у ее кровати и говорит ей, что все будет хорошо. Оба понимают, что он лжет.