Глава 4 — Глава 4. Пунктир

Глава 4: Пунктир Идея пришла откуда не ждали. Профессор Флитвик, подвыпив эльфамийского вина за обедом, радостно щебетал о древней традиции "Ниспадающего Звездопада" — магическом фейерверке, который якобы запускали ученики в канун Рождества в пустом замке для "удовольствия призраков". Призрак Почти Безголового Ника тут же с пафосом подтвердил, что "весьма скучает по зрелищам". Профессор Трелони, уловив "звездные вибрации", вдруг заявила, что это "судьбоносное знамение". МакГонагалл, тяжело вздохнув, махнула рукой: "Делайте что хотите, только не взорвите астрономическую башню". Инициативу, к всеобщему удивлению, взял на себя застенчивый Джейкоп. Видимо, желание произвести впечатление на оставшихся однокурсников пересилило страх. Он с важным видом заявил, что у него остались "кое-какие припасы" с Хэллоуина, и вытащил из глубин своей сумки несколько бутылок взрывоопасно-яркой "Тыквенной Бомбы" и странного зелья "Фейерверк", которое, по слухам, было изготовлено близнецами Уизли. Вечеринка стихийно собралась в Зале Входной башни. Принесли магловские гирлянды, которые мигали без всякой магии (Луна утверждала, что в них живут светлячки-подвижники). Притащили пару волшебных радиоприёмников "Гномий вой". Настроение, подогретое сперва неуверенностью, а потом первыми глотками "Тыквенной Бомбы", стремительно раскачивалось в сторону хаотичного веселья. Гермиона наблюдала за этим со стороны, прислонившись к холодной стене. Она выпила немного — ровно столько, чтобы тепло разлилось по жилам, притупив острые углы воспоминаний. Она видела, как Луна пытается научить скептически настроенного Джейкопа "танцу с Вексилофилами", как профессор Флитвик, сидя на стуле, дирижирует призрачной музыкой, а Почт Безголовый Ник парит под потолком, пропуская сквозь свою прозрачную шею всполохи разноцветного света от зелья. И она видела Драко. Он стоял в другом конце зала, в тени высокой готической арки. В руке у него был стакан с тем же зельем. Он не танцевал, не смеялся. Он просто пил. Медленно, методично, как будто выполнял неприятную, но необходимую работу. Его лицо в полумраке было загадочным и отстраненным. Чем больше он пил, тем менее отстраненным становился его взгляд. Он начал блуждать по залу и все чаще стал возвращаться к ней. Это не был прежний, оценивающий или насмешливый взгляд. Это был тяжелый, прямой, почти навязчивый взгляд, полный какого-то невысказанного вопроса. Гермионе стало не по себе. Она отворачивалась, делала вид, что увлечена разговором с библиотекарем о классификации книг, но чувствовала его взгляд на себе, как физическое прикосновение. Жар от выпитого и это внимание смешались в голове, создавая странное, головокружительное ощущение. Позже, намного позже, когда гирлянды стали мигать реже, а музыка превратилась в монотонное гудение, она вышла на балкон, чтобы глотнуть холодного воздуха. Звёзды над Хогвартсом были невероятно яркими, а воздух обжигал лёгкие. Она не услышала шагов. Просто почувствовала присутствие. Обернулась. Он стоял в дверном проёме, силуэт его был нечётким, расплывчатым на фоне света из зала. От него пахло "Тыквенной Бомбой", дымом и чем-то ещё — его собственным, острым запахом, смешанным с холодом. — Грейнджер, — произнёс он. Его голос был хриплым, лишённым привычных интонаций. Просто констатация факта. — Малфой, — ответила она, и её собственный голос прозвучал чужим. Он шагнул вперёд. Они стояли так близко, что она видела, как звездный свет отражается в его расширенных зрачках. Он был пьян. Она тоже. Мир сузился до этого балкона, до морозного пара между ними, до гулкой тишины, в которой билось её сердце. — Ты всё время смотришь, — пробормотал он, и это не было вопросом. Это было утверждением, вырванным наружу выпивкой и этой безумной ночью. — Ты тоже, — выдохнула она, не в силах солгать. Он не ответил. Он просто наклонился. Поцелуй не был ни нежным, ни романтичным. Он был грубым, отчаянным и влажным от выпивки. В нём была вся горечь их прошлого, всё одиночество настоящего и слепой, животный порыв к чему-то тёплому в этом ледяном мире. Его губы обжигали холодом снаружи и теплом изнутри. Она не оттолкнула его. На мгновение её пальцы вцепились в складки его мантий, то ли чтобы отодвинуть, то ли чтобы притянуть ближе. Он первый оторвался, отпрянув, как от удара током. На его лице застыло выражение чистого, неприкрытого ужаса. Ужаса перед тем, что он только что сделал. Перед тем, что они только что сделали. Не сказав ни слова, он развернулся и почти бегом скрылся в темноте зала. Гермиона осталась стоять, прижав пальцы к губам. Они горели. В ушах стоял звон. Утро пришло жестоким и ясным. Солнце резало глаза, а голову сжимали тисками раскаяния и стыда. В столовой царила гробовая тишина, прерываемая лишь стонами Джейкопа. Гермиона вошла, стараясь смотреть прямо перед собой. Он уже сидел за столом. Один. За тем самым дальним столиком у окна. Он не смотрел на неё. Он не смотрел ни на кого. Его лицо было каменной маской, бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами. Он держал в руках чашку кофе, но, кажется, не пил из неё. Когда Гермиона взяла свою тарелку, она почувствовала, как его взгляд скользнул по ней на долю секунды — быстрый, острый, как укол. И так же быстро исчез. Он снова уставился в своё окно, но его плечи были напряжены до предела. Они не просто избегали разговора. Они избегали даже пространства вокруг друг друга. Если она входила в библиотеку и видела его там, она разворачивалась и уходила. Если он замечал её в коридоре, он сворачивал в первый попавшийся проход. Их молчаливое перемирие было расторгнуто. На его месте образовалась зона отчуждения, натянутая и звенящая от невысказанного. Только Луна, сидевшая за общим столом и с интересом ковыряющая в каше, однажды тихо заметила: — Вексилофил у Драко сегодня выглядит очень сытым. И… перепуганным. Интересно, почему? На этот раз никто не ответил. Драко лишь стиснул челюсть так, что побелели костяшки на пальцах, сжимающих вилку. Гермиона почувствовала, как по её щекам разливается жар. Они были как два магнита, внезапно перевернутые одной и той же полярностью. Отталкивающиеся с силой, прямо пропорциональной силе недавнего притяжения. И в этой новой, неловкой дистанции таилось нечто гораздо более опасное, чем прежняя вражда.