Мастер к ней хорошо относился, а она в ответ всей душой почитала его и прислуживала ему. Однако свою тайну не могла никому раскрывать. Где это видано, чтобы девушка училась на палача? Если разболтать, разве выйдешь потом замуж в этой жизни? Но выбора у неё не было: пробовала она и каменщиком учиться, и плотником — начинала рано, и сила в руках была, но всё же она была девушкой, где уж ей было справиться? Как-то раз муж кормилицы случайно обмолвился, что у У Чангэна отличное ремесло, и зарабатывать на нём можно аж до шестидесяти лет. Рубить головы — всё равно что резать тыквы или капусту, труда не составит.
Каждый год после осени, когда по завершении совместного разбирательства Девяти высших сановников из Палаты ритуалов, Палаты цензоров и Министерства наказаний, одну партию приговоренных казнили перед зимним солнцестоянием, вот тогда-то и начиналась суета, десятки человек в день. В обычные же дни задания были штучные, если сановник-начальник говорил: «Взять его и немедленно казнить на месте!» — такое случалось очень редко. А такие ученики, как они, получали небольшую долю жалованья, а в свободное время работали на подхвате.
В общем, работа что надо! Вот только первые несколько раз от вида крови темнело в глазах. Человеческое тело — будто сосуд с водой: стоило сорвать крышку, как вся вода изнутри разом выплескивалась, и уж никак не соберешь обратно. Она никогда не видела столько крови — в деревне при забое свиньи хоть таз подставляли, а при казни человека — нет. Одним ударом — и кровь брызгает на пять шагов. Тогда её брат по учебе смеялся над ней, говорил, что она маленькая, да тяжёлая на подъём, тянет её, а она не двигается с места, а на самом деле она просто цепенела от ужаса.
Её брат по учебе, настоящее имя Сячжи, был парнем прытким, дела любил делать наперекосяк, а в разговоре мелет с три короба, несёт околесицу. Когда она пришла, он уже два года как учился ремеслу. Хоть и был ненадёжным, но к своим относился искренне. Все эти годы он всячески о ней заботился. Сначала, когда она только прибыла, они жили в одной комнате, но потом, когда она подросла, она пару раз намекнула мастеру, что он по ночам скрипит зубами, и ей отвели комнату с хламом, которую привели в порядок, и она переехала туда. Только тогда у неё, наконец, наступила тишина.
Но одна дверь не могла удержать Сячжи, он по-прежнему приходил и уходил, когда хотел. Вот и сегодня, когда мастера не было, она заперла дверь и прилегла вздремнуть. Погружаясь в сон, она вдруг почувствовала, как он вошёл и разбудил её.
Сумерки сгущались, она взглянула за дверь.
— Мастер ещё не вернулся?
Сячжи что-то промычал:
— Надзиратель выдаёт дочь замуж, он пошёл на банкет с подарком — какой же дурак откажется там поесть? Ты голоден? Ужин готов, вставай, поедим!
Она покачала головой.
— Не хочу, пока отложи.
Сячжи ручкой веера из пальмовых листьев почесал шею у ключицы, присел рядом и стал выспрашивать:
— Почему это ты во сне всё время зовёшь госпожу? Если бы ты возмужал и задумался о невесте — куда ни шло, но с двенадцати-тринадцати лет о таком дальнем будущем заботиться, по-моему, рановато!
Она не стала ему отвечать, поднялась и пошла во двор к колодцу за водой умыться. Опуская ведро, она стукнулось о что-то. При лунном свете разглядела, что на поверхности воды плавает человеческая голова, и от неожиданности сильно вздрогнула. Присмотревшись, поняла, что это охлаждали в колодце дыню, а длинный хвостик был похож на косу.
Она вздохнула, повернула ворот, летняя колодезная вода была ледяной. Полотенце, прижатое к лицу, заставило её вздрогнуть, а сознание прояснилось.
— Дело Анба Линъу вышло крупным, — шмыгнув носом, сказала она, — и снова замешано столько людей, расследование идёт волна за волной, и уже половину чиновников Великой Империи как ветром сдуло.
— Верно, — Сячжи, сидя в плетёном кресле, отломил щепку от бамбука и стал ковырять в зубах, продолжая:
— Сам старый император струхнул, где уж там ждать осени, поторапливаются, что есть сил. Чем больше раскрывают, тем больше людей вовлекается, если копать до конца, как же тогда государственным делам идти? Выбрали несколько крупных шишек и закрыли дело. Старая истина: «В слишком чистой воде рыба не водится» — император понимает её куда лучше нас.
С детства пережив гибель семьи, а потом попав в эту профессию, она привыкла к взлётам и падениям в чиновничьей карьере, к переменчивости служебного моря, и, казалось, ничто не могло её тронуть. Повернувшись, она спросила:
— Сколько завтра будет?
Сячжи показал три пальца.
— Завтра мой первый выход в большое плавание, у меня на душе… — Он покачал головой. — Мастер сказал, что соберётся большое начальство: и высшие чиновники, и князья будут наблюдать за казнью. Если справимся с задачей — значит, я состоялся, если провалим — даже мастеру будет стыдно.
— А ты разве не вечно твердишь, что небо — твой старший брат, а ты — второй после него? Чего бояться? — Динъи похлопала его по плечу. — Мастер о тебе всячески заботится, ты же сам хочешь себя проявить. Одним ударом прославишься — и в наших кругах будешь нарасхват. Такой шанс упускать нельзя. Неизвестно, будет ли у меня такая удача к двадцати годам! Но одно ты должен запомнить: как Ду Лиу Кривой Меч получил своё прозвище? Взмахнул мечом, опустил — а сам зажмурился, отсек полголовы, родня чуть живьём его не съела. Ты должен смотреть в оба! Подорвёшь репутацию мастера — я тебе первый спуску не дам.
Сячжи, до того пребывавший в растерянности, после этих слов шлёпнул её по затылку:
— Щенок беззубый, губу раскатал, учить старшего брата вздумал? Щас я тебя, паршивца, сумею победить! — Старший и младший ученики помчались друг за другом вокруг двора — это был их ежедневный ритуал.
На следующее утро они встали чуть свет, совершили омовение, зажгли благовония, привели себя в порядок. Мастер стоял у ворот, телом заслоняя полсолнца, словно небожитель Чжэнчжан Тяньван из храма. У Чангэну было за сорок, жил он один. Пережив двух жён, которых, как считали, он «свёл в могилу», к этим делам он больше не стремился. Как он сам говорил:
— Тем, кто нашим ремеслом кормится, жениться — только людей губить. На мне грех сотен жизней, в мире живых я могу быть и невиновен, но в мире мёртвых мой учёт ведут!
Так и остался бездетным, воспитывал двух учеников, чтобы в будущем они устроили ему похороны и поминки.
Накануне мастер немного перебрал, спал плохо, и теперь, с большими опухшими веками, наказывал Сячжи:
— Сердцем будь твёрдым, рука — стабильна. Потом скажи Сяошу, чтобы приготовил кусочек старого имбиря, тогда хоть сам Небесный император явись — и то не дрогнешь.
Сячжи громко и бодро ответил, но в душе трусил, с утра его обуяла какая-то болезненная возбуждённость. В их большом дворе жили ещё две семьи, тоже служившие в Столичной префектуре. У одного, по прозвищу Саньцинцзы, жена только-только вошла в дом и уже понесла. Сячжи вечно над ним подтрунивал, выходя на улицу, кричал:
— Эй, Саньцинцзы, иди домой, поцелуй свою, пососи молочных бобов, пора двигаться! — Не успел он договорить, как из-за ворот выплеснули таз воды, насквозь замочив ему туфли.
Динъи, стоя рядом с котомкой за спиной, насмешливо сказала:
— Заслужил! Надо было поменьше зубы точить!
У Чангэн был вспыльчивый, он крикнул в сторону дома:
— Саньцинзцы, приструни свою бабу! Понятия не имеет о правилах? Не знает — сейчас дедушка её научит! — Сегодня они заступали на службу, а перед выходом женщина облила водой — плохая примета.
Вышел Саньцинцзы, кланялся и извинялся, просил дядю У успокоиться. То, что Сячжи всех бесил, было уже привычным делом. Динъи надоело слушать их перепалку, она вышла под палящее солнце ждать, напротив росла столетняя софора, в седьмом месяце стоящая в полном цвету, гроздья пурпурно-красных бутонов свисали вниз, и от дуновения ветра на несколько ли разносился аромат.
В этих краях жили в основном простолюдины: сборщики навоза, носильщики, формовщики угольных шариков... всех профессий не перечесть. Динъи встала под дерево в тень, там уже кто-то был — часто появлявшаяся у восточных ворот храма Дунъюэсы тётка, торговавшая хворостом и арахисом, с внуком. Перед ними стояла маленькая миска, не пойми что в ней делали. Увидев её, тётка улыбнулась:
— Сяошу, опять на задание?
Все здесь были своими, соседями. Она улыбнулась в ответ и подошла посмотреть. В миске плавало с десяток головастиков, а в чашке ещё три. Тётка поднесла чашку ко рту ребёнка, но тот не соглашался, и она, и уговаривая, и обманывая, сказала:
— Это же полезно! Знаешь, почему император может быть императором? Потому что он это ел! Император сказал: кто съест — тот станет генералом, будет войсками командовать, и ещё большую саблю ему подарят. Сабля красивая, в сто раз лучше твоей рогатки...
Горло у Динъи свело судорогой. У стариков всегда свои хитрые рецепты, говорят, если есть головастиков, не будет нарывов, неизвестно, правда ли. Но как бы то ни было, из поколения в поколение передаётся, и почти каждый деревенский ребёнок в детстве их глотал.
Ребёнка уговорили, он тоненько спросил:
— Правда? Подарят саблю?
Бабушка кивнула:
— Если император не даст, бабушка даст. Пей, выпей — и пойдём покупать.
Ребёнок послушался, взял и выпил. А там ведь живность была, она и во рту ещё шевелилась, ребёнок не понимал, естественно, пару раз пожевал. Динъи вздрогнула, почувствовав, как съеденная с утра каша подкатывает к горлу, чуть не вырвало. Она поспешно отвернулась и, увидев, что мастер и Сячжи выходят, поспешила к ним навстречу.
Столичная префектура располагалась к северу от улицы Дунцзе башни Гулоу. От переулка Тунфу нужно было пройти изрядный путь, даже на повозке ехать добрых полчаса. Хотя приговорённые к казни сегодня уже прошли совместное разбирательство и утверждение из дворца получено, непосредственно перед исполнением приговора полагалось провести формальную процедуру.
Динъи вместе с тюремными надзирателями вошла в камеру для переклички. Чиновники, ещё вчера обладавшие высокими постами и властью, сегодня превратились в заключённых — слава и позор разделялись мгновенно. Сталкиваясь с такими преступниками, она всегда вспоминала своего отца. Глядя на этих людей в обношенной одежде, она испытывала сложную гамму чувств.
Надзиратели теперь говорили чуть вежливее. Открыв дверь камеры, один из них склонился в поклоне:
— Господин Анба, сегодня дело завершено, примите наши поздравления!
Анба Линъу был главным управителем рек южных территорий, чиновником второго ранга, отвечавшим за расчистку и укрепление дамб на реках Цзянсу. Рытьё каналов и строительство дорог — самые доходные занятия, расходы покрывались смутными записями, а сам он прибирал к рукам немного, но в результате только что отремтированные дамбы не выдержали летнего половодья, и население по обоим берегам сильно пострадало. Расследование двора выявило крупные суммы хищений. Мало того, что воровал сам, так ещё и осмелился вовлекать других. Не казнить — значит не утолить безмерный гнев императора. Так что ждать осени не стали, не дождались, решили разобраться быстро.
Всё же человек, видавший виды, не стал унижаться до слёз и стенаний. Анба Линъу вышел из камеры, на нём был канга, на ногах кандалы. Он стоял у входа в камеру в ожидании передачи. Динъи, держа учётную книгу, спросила:
— Как зовут?
Тот вяло назвал себя. После подтверждения личности надзиратели снаружи, не мешкая, сразу подошли забрать его, и, толкая, вывели из камеры.
В главном зале Столичной префектуры его допросили ещё раз. Он не отвечал, за него отвечали конвоиры. В зале спешно заполняли опознавательные таблички, а палачи ждали под карнизом. Динъи взглянула на Сячжи: из трёх преступников в зале один был назначен ему. Тот украдкой поглядывал на него несколько раз, и чем больше смотрел, тем больше робел, ноги под штанинами дрожали.
— Старший брат, ты боишься? — она перевела взгляд на ослепительное небо за карнизом и покачала головой. — Бояться уже поздно, делай хорошо, не заставляй человека страдать — сочтётся тебе в заслугу.
Сячжи немного успокоил дух, в его словах сквозило некое разочарование в жизни:
— Раз уж выбрал эту стезю, обратного пути нет. Сяошу, если к двадцати годам будет возможность — смени профессию. Эта работа... не для людей.
Будь у неё хоть какой-то шанс, кто бы стал этим заниматься? Она отчаянно хотела уехать из уезда Саньхэ. Девочка росла, и некому было её защитить. В семье брата кормилицы был слабоумный сын, и если бы её тайна случайно раскрылась, её ждала бы участь стать женой дурачка.
У её мастера было твёрдое правило: к двадцати годам нужно «открыть лезвие» и начать самостоятельную работу. Сейчас ей было семнадцать, оставалось продержаться ещё три года. Мелочными заданиями можно было заниматься, но выходить на место казни и наследовать его ремесло — никак нельзя. Сячжи был прав, пора было искать выход. Но где же был этот выход? После шести лет она ни разу не носила платья, всеми женскими рукоделиями она не владела, и у неё даже не было смелости мечтать выйти замуж и жить нормальной жизнью.
Какой порядочный человек захочет жениться на палаче?
Она усмехнулась своим мыслям. В этот момент внутри послышался шум — преступников, связанных по рукам и ногам, вели на «красное задание». Снаружи прогремели три пушечных выстрела. Преступников вывели через врата Байху, за которыми стоял стол, на котором ямынь приготовил «прощальную трапезу»: завёрнутая в бумагу подчеревка и полтора цзиня лепёшек. Его приглашали поесть и выпить, насытиться перед последней дорогой.
Но кто сможет есть, когда смерть рядом! Если не может — не беда. Тюремный надзиратель просто мазал подчеревком по его губам, символизируя, что тот поел. Палочки ломали и бросали, после чего его помещали в телегу заключённых и везли на площадь Кайшикоу.
Площадь Кайшикоу находилась за воротами Сюаньу. Меч для отрубания голов, используемый палачами, хранился на башне этих ворот, и его нужно было «пригласить». Те, у кого не было учеников, шли кланяться сами, а те, у кого ученики были, поручали это им. Динъи и Сячжи вместе поднялись на башню. Облокотившись на крепостную стену, она выглянула наружу:
— Разве не говорили, что за казнью будут наблюдать князья? Почему ни одного не видно?
Сячжи, возжигая благовония и подношения, ответил:
— Кому охота глазеть на приговорённых к смерти? Взойдут на помост, увидят издалека, как головы падут, и ладно. Они же не служащие из аптеки «Хэняньтан», чтобы приближаться и навлекать на себя несчастье? Князья — люди с правилами, они не пойдут в управление Столичной префектуры, а отправятся прямиком на место казни, сидеть под большим навесом...
Он ахнул и указал вдаль:
— А вот и они!
Динъи посмотрела туда: отряд величественно приближался издалека. Поскольку дорогу расчистили, зеваки по обеим сторонам были оттеснены, а люди и лошади в центре, не встречая препятствий, выглядели ещё более надменными. При виде этих августейших аристократов она вспомнила схватившего её отца князя Чжуана — тот был князем старшего поколения и, казалось, сохранял частичку человечности. Нынешние же были племянниками Великого императора и ровесниками нынешнего императора, все избалованные и своевольные, и вряд ли от них можно было ждать благородства.
Она взяла большой меч и прижала к груди, чувствуя, как в ней поднимается вихрь сложных чувств. Семья Вэнь служила дворцу со смены династий, в конце концов, возвысилась благодаря этому и из-за этого же пала. Оглядываясь назад, она испытывала лишь горечь и холод в душе.
Обновлено: 20.01.2026