Фань Чанъюй, обхватив два толстых одеяла, не успела далеко отойти от спальни, как почуяла неладное и, подняв голову, скользнула взглядом поверх ограды: две огромные чёрные тени тут же шмыгнули вниз, под стену.
Фань Чанъюй на миг лишилась слов.
Фаня Старшего и его жену она узнала бы, даже обратись они в пепел.
Эти двое, видно, прослышали про её примачество и, боясь, что она для отвода глаз нашла какого-то чужака да и морочит им голову, не поленились среди ночи лезть на её забор подслушивать?
А за оградой дома Фаней в этот час Фань Старший и его дюжая, кряжистая жена, урождённая Лю, повиснув каждый на своей деревянной лестнице, перешёптывались, пригнув головы за стену.
— Вот видишь, говорила же я: девка для виду какого-то человека в мнимые примаки взяла, нас морочить! В первую же брачную ночь по разным комнатам спать легли! Чего ты переполошился! — шипела Лю на мужа.
Фань Старший, как подумал, что дом и земля снова могут ему достаться, не мог скрыть волнения:
— Ещё поглядим! Ещё поглядим!
Но когда они, крадучись, снова высунули из-за стены по полголовы, то увидели, как Фань Чанъюй с одеялами вошла в соседнюю комнату, тут же вышла, сходила на кухню за тазом воды и вернулась в спальню — будто только и ходила в соседнюю комнату убрать одеяла.
Супруги невольно переглянулись.
Неужто они обмишулились?
Фань Чанъюй с тазом горячей воды снова, не постучав, вошла в спальню и, встретив ледяной, как иней, взгляд сидевшего у стола человека с обнажённым торсом, кивнула в сторону двора и сказала — наполовину смущённо, наполовину досадливо:
— Дядя с тёткой, верно, решили, будто я кого попало взяла в примаки им на обман, вот и подслушивают под стеной.
Се Чжэн отвёл взгляд и снова лёг грудью на круглый стол.
Он только что наложил снадобье; грызущая боль от разорванной плоти расходилась по нервам по всему телу, выступая холодным потом на лбу, плечах, спине и животе; все силы сейчас уходили у него на то, чтобы терпеть боль, и до того, останется Фань Чанъюй или уйдёт, ему дела не было.
Плечи и спина напряжены, мокрые пряди прилипли ко лбу, на веках повисли капли пота, зубы скрежетали — точно дикий волк, которого сколько ни били, а приручить так и не смогли.
Фань Чанъюй впервые видела все его раны целиком: без бинтов одни уже затянулись струпьями, другие, разойдясь, превратились в кровавое месиво; а кроме того, на теле его смутно проступали и многочисленные старые шрамы.
Ей невольно вспомнился отец: у него тоже было много таких старых рубцов; видно, охрана обозов и впрямь промысел, в котором жизнью рискуешь.
Она поставила таз, подошла и, нахмурившись, спросила:
— Чем тебе помочь?
Человек, полулежавший на столе, не поднимая головы, бледными пальцами протянул ей назад пузырёк:
— Остатки порошка высыпь на раны на спине.
Фань Чанъюй так и сделала; и почти в тот же миг мышцы его спины свело ещё сильнее, твёрдо, как камень, — должно быть, боль была невыносимой, и он, отвернувшись, прямо закусил лежавшую на столе одежду.
Фань Чанъюй глянула на валявшиеся на полу бинты в крови и поту и достала из шкафа отрез белого шёлка.
Это осталось от ткани, что покупали на похороны родителей. Ножницами она нарезала её длинными полосами, чтобы потом перевязать его.
Спустя время сведённые судорогой мышцы Се Чжэна немного расслабились; он выпустил изо рта закушенную одежду и медленно поднял глаза на Фань Чанъюй.
— Полегчало? — Увидев это, Фань Чанъюй поспешно отложила ножницы.
Се Чжэн терпеть не мог, чтобы кто-то видел, как он лечит раны: в такие минуты он походил на немощного бродячего пса, чью жизнь может оборвать всякий.
Но в каком бы жалком виде он ни был, эта женщина уже всё видела.
Когда давний навык был нарушен, он невольно внутренне ощетинился и лишь холодно поблагодарил.
Фань Чанъюй скользнула взглядом по его ранам и великодушно не стала придираться.
Должно быть, ему просто очень больно, оттого и не в духе.
Се Чжэн взял со стола одежду и стал натягивать; кровь и пот, размазанные по спине, ощущались препаршиво, но хорошее воспитание не позволяло ему оставаться полуодетым перед женщиной как ни в чём не бывало.
Заметив это, Фань Чанъюй поспешно остановила его:
— Ты весь в поту, да и крови немало, оботрись сперва; а после я найду тебе одежду отца.
Как раз кстати пришёлся таз с водой, что она принесла, — несла-то она его, чтобы он умылся, а вот пригодился для другого.
Спереди Се Чжэн мог обтереться сам, а спину пришлось доверить Фань Чанъюй; она обтирала куда тщательнее, чем он сам наспех, — выжатой тряпицей бережно обходила раны, мало-помалу стирая кровь и бурые следы от снадобья.
Костяшки её пальцев нет-нет да и касались его спины; кожа у неё была не нежная, но всё же явно не такая, как его собственные мозолистые руки, — и там, где скользили её пальцы, словно пробегали крошечные искорки.
Незнакомое прежде сладкое покалывание заставило Се Чжэна невольно нахмуриться.
Увидев это, Фань Чанъюй остановилась:
— Задела рану?
Он поджал губы, выражение его стало ещё холоднее:
— Нет.
Когда она обтёрла ему спину, вода в тазу уже помутнела от крови и снадобья; Фань Чанъюй взяла нарезанные полосы и принялась перевязывать его, и тут уж пальцы её неизбежно касались его плоти куда чаще; должно быть, оттого, что он только что наложил снадобье и взмок, тело его было горячее, чем когда-либо прежде.
Она стояла, он сидел; иногда, наклоняясь обвести повязку, она роняла свои длинные волосы, и они слегка скользили по его плечу и шее.
Сладко, щекотно, до мурашек.
Брови Се Чжэна почти сошлись в складку, и он, не подавая виду, чуть отстранился.
— Готово. — Фань Чанъюй не заметила его странности; затянув узел, она выпрямилась — за всеми этими хлопотами у неё самой на лбу выступила испарина.
Она порылась в сундуке, нашла старую одежду отца и подала ему, а потом понесла таз во двор — вылить воду.
Красный фонарь под карнизом тихо качался на холодном ветру; те две медвежьи чёрные тени за стеной, завидев, что она вышла, снова дружно пригнулись под верхом ограды, полагая, будто отменно спрятались.
Фань Чанъюй подыграла — притворилась, что не замечает, и забранилась:
— Чья это дикая кошка опять ко мне за мясом лезет!
Она подошла с тазом, зачерпнула из чана ещё пару ковшей холодной воды, плеснула в таз, а потом с силой выплеснула всё за ограду:
— Ещё раз поймаю — будет тебе, тварь, наука!
За стеной супругов окатило с головы до ног, как мокрых куриц; они дрожали от холода, но, боясь обнаружить себя, не смели и пикнуть.
Лишь когда шаги во дворе стихли вдали, Фань Старший, трясясь, выплюнул случайно попавшую в рот воду и, морщась, спросил:
— Чем эта девка плеснула? Что за дух такой?
Урождённая Лю утёрла рукавом лицо и принюхалась:
— Кровью разит, да ещё потом.
Супруги остолбенели, а потом принялись отплёвываться ещё пуще:
— Тьфу ты, дьявол, так это ж вода, в которой они мылись!
Промокшую одежду продувал студёный ветер, мороз пробирал до костей, и зубы у них стучали.
В ту ночь подслушать под стеной им не удалось; а воротясь, супруги слегли с тяжёлой простудой и несколько дней не вставали — но это уже к слову.
Опасаясь новых каверз, Фань Чанъюй, поразмыслив, всё же постелила себе на полу в спальне; Се Чжэн на это ничего не сказал.
Засыпала Фань Чанъюй быстро; Се Чжэн ещё сидел с закрытыми глазами, отдыхая, а её дыхание уже стало ровным и долгим.
По народному обычаю в брачную ночь свадебные свечи должны гореть напролёт; чтобы было как у людей, Фань Чанъюй их не загасила.
Когда у мерно горящей свечи вдруг затрещал фитиль, тихо щёлкнув, Се Чжэн чуть повернул голову и поглядел на постель на полу.
Тёплый свет стелился по полу; женщина свернулась калачиком под несколькими толстыми одеялами, чёрные волосы рассыпались по подушке, и кожа её в тусклом свете свечи отливала тёплым нефритом.
Се Чжэн отвёл взгляд и тихо прикрыл глаза.
Когда она бодрствовала, от неё веяло простонародной грубостью, за которой и самой завидной красоты не разглядеть.
А вот спящей на неё ещё можно поглядеть.
Поймав себя на мысли, хороша она или нет, Се Чжэн вдруг открыл глаза и резко нахмурился.
Красива она или дурна — какое ему дело?
Стоит ранам зажить, и он сможет уйти отсюда; будет ли у него впредь хоть что-то общее с этой женщиной — ещё вопрос.
Он оборвал мысли, повернулся лицом к стене и снова сомкнул веки.
У Фань Чанъюй был свой заведённый распорядок, и в положенный час она проснулась.
Сев, она обнаружила, что спит на полу, рядом нет Чаннин, а в нескольких шагах на кровати лежит мужчина, — и надолго оторопела.
А потом вспомнила, что вчера вышла замуж, и наконец перевела дух.
За окном едва развиднелось, в комнате догорал огарок свадебной свечи, под подсвечником натёкла пёстрая лужица воска.
Фань Чанъюй тихонько поднялась; спала она одетой, что избавило её от неловкости и возни с одеванием; убрав постель с пола, она вышла из комнаты.
Ночью снег с ветром не унимались, и за ночь двор укрыло толстым слоем; и верх ограды, и голые ветки за ней были белым-белы.
Фань Чанъюй, продрогнув, потёрла руки, первым делом взяла под навесом хворост и развела огонь в очаге, поставила котелок согреть воды для умывания, а потом веником сгребла во дворе снег.
Услышав из соседнего дома плач Чаннин, она поспешила забрать сестрёнку.
Чаннин обычно была послушной; только после смерти родителей, проснувшись и не увидев рядом Фань Чанъюй, она принималась плакать.
Утешив сестрёнку, Фань Чанъюй усадила её на скамеечку и принялась расчёсывать ей волосы.
То ли оттого, что Чаннин с малых лет была слаба здоровьем, волосы у неё были не такие чёрные и густые, как у сестры, — наоборот, тонкие, мягкие и с желтизной, да ещё много секущихся; завязать две косички было сущей мукой.
Руки у Фань Чанъюй были ещё не набиты, и хвостики у Чаннин что ни день выходили по-новому кривыми.
Расчесав сестрёнку и отправив её умываться, Фань Чанъюй увидела, как та трогает то левый хвостик, то правый, чувствуя, что что-то не так; взяв полотенце, Чаннин подошла к тазу, глянула на своё отражение в воде и обнаружила, что сегодня хвостики перекосило особенно дико.
Она подёргала их и сказала:
— Сестрица, ты косо завязала.
Фань Чанъюй кашлянула:
— Мне после еды ещё в уездную управу идти, перечёсывать некогда. Походи сегодня так, ладно?
Маленькую Чаннин было легко уговорить, и она тут же отступилась.
Когда Фань Чанъюй принесла в комнату свежей воды, она увидела, что человек там, похоже, уже какое-то время как проснулся: одетый и прибранный, он полусидел, прислонясь к изголовью.
Их с сестрёнкой разговор он, верно, тоже слышал, и Фань Чанъюй стало немного неловко.
Она поставила таз на круглый табурет у кровати, подала ему чистое полотенце и заговорила о том, что обещала, беря его в мнимые примаки:
— Я сейчас схожу в уездную управу переписать дом и землю, заодно восстановлю тебе подворную запись и приведу лекаря.
Услышав это, Се Чжэн сказал:
— Лекаря звать не нужно, мои раны заживут сами.
Раны он уже обработал тем снадобьем — оставалось лишь покоиться и ждать, пока затянется плоть.
Фань Чанъюй почесала в затылке:
— Тогда, может, чего тебе недостаёт — куплю?
Он снова покачал головой, отчего Фань Чанъюй стало неудобно.
Выходило не так, как обещалось, словно в этом мнимом примачестве выгадывала-то она.
И она подумала: схожу в уездный город, улажу дело в управе, а на обратном пути куплю ему укрепляющих снадобий — пусть как следует поправит здоровье.
Наскоро позавтракав, Фань Чанъюй вышла из дому; теперь, когда в доме была не одна сестрёнка, она не стала относить Чаннин к тётушке Чжао, а лишь наказала перед уходом: случись что — беги к тётушке Чжао за помощью.
Но не успела она и шагу ступить, как соглядатай, что вертелся подле переулка, тут же помчался в игорный дом доносить.
Когда загрохотали в дверь, Се Чжэн, без особого интереса перелиставший пару страниц найденной в углу книги, в ленивой досаде хмурил брови — настроение у него было прескверное.
Обновлено: 26.06.2026