Глава 7 — Свадьба второпях

Фань Чанъюй поспешно сказала: — Примачество мнимое. И растолковала ему свой замысел: — Мы с тобой свершим обряд и станем мужем и женой, а для людей это будет примачество — так я сберегу оставленное родителями добро. Кое-какие средства у меня в доме есть; перепишу дом и землю — и с деньгами станет посвободнее. Я позову к тебе лучшего лекаря в посёлке, буду лечить тебя самыми лучшими снадобьями, а как поправишься — остаться или уйти, твоя воля. Се Чжэн поднял глаза; приподнятые уголки век придали ему ещё больше холодной отчуждённости: — А не боишься, что я уйду, и дядя снова явится отнимать у тебя дом и землю? Фань Чанъюй ответила: — Когда дом будет переписан, пусть скандалит сколько хочет — мне его не страшно. К тому же, как уйдёшь, я скажу, что ты уехал по делам в дальние края, — никто и не разберёт, правда то или нет. Се Чжэн обронил непонятно к чему: — А ты всё-таки предусмотрительна. Фань Чанъюй не разобрала, похвала это или укор, и смущённо спросила: — Так это… как ты на это смотришь? — Дай подумать. — Веки его были полуопущены, выражение глаз не разобрать; похоже, он и впрямь размышлял. Фань Чанъюй невольно заволновалась. Она перебрала в уме то, что только что наговорила: сказала, мол, как поправится, уходить или оставаться — его воля, а вот чем одарит его на прощание или что посулит, если останется, — не сказала. Спешно поразмыслив, она прибавила: — Поправишься, захочешь уйти — дам тебе вдоволь денег на дорогу. А коли некуда будет податься… Она скользнула взглядом по его бледному лицу и ранам. Вчерашняя нательная рубаха снова пропиталась кровью, а другой одежды плотник Чжао ему не нашёл, потому накинул на него его же прежнюю, рваную холщовую куртку. Руки его, кроме всевозможных ссадин, были покрыты толстыми мозолями и потрескавшимися рубцами — видно, и прежде жилось ему несладко. Сейчас он был и хвор, и нищ, и Фань Чанъюй расщедрилась на обещание: — Не волнуйся, я и впредь буду колоть свиней и тебя прокормлю! Се Чжэн на миг лишился слов. Выражение его лица в этот миг было поистине бесподобным. Окажись тут кто-нибудь, кто его знал, — пожалуй, от одних этих слов уже прикидывал бы, какой смертью ему предстоит умереть. Заявить без зазрения совести, что прокормит его, во всей Поднебесной могла, верно, лишь эта женщина. Впрочем, узнай она его настоящее имя — не сказала бы ему таких слов, а то и оставила бы умирать в снегу, не подобрав. При этой мысли в глазах Се Чжэна мелькнула насмешка. Он спросил: — Зачем? Фань Чанъюй не поняла: — Что? Сейчас он был на удивление терпелив — видно, и впрямь хотел узнать, отчего она вызвалась его кормить: — Мы с тобой ни родня, ни знакомцы. Если раны мои не залечатся, я, скорее всего, останусь немощным. Зачем тебе меня содержать? Что за корысть? Фань Чанъюй простодушно ответила: — Ты красивый. Се Чжэн застыл на месте: вот уж не ожидал такой пустяковой причины. Помолчав, он, нахмурившись, спросил: — И только из-за этого? Фань Чанъюй похлопала глазами, будто говоря: «А то как же». Се Чжэн, понятно, знал, что собой недурён, но чтобы кто-то так прямо назвал его красивым — такое случилось с ним впервые. Он сказал: — В Поднебесной немало людей с приметной внешностью. Фань Чанъюй сказала: — Так ведь из снега я на спине притащила как раз тебя. Сказать она хотела лишь то, что из всех красивых людей на свете спасла именно его, — но после этих слов он посмотрел на неё ещё чуднее. Только потом Фань Чанъюй сообразила, что слова её можно понять превратно, и поспешила пояснить: — Я к тому, что всё, наверное, не без судьбы… Она ведь падка на лица, а тут как раз подобрала пригожего; вот и подумалось ей: если ему потом будет некуда деваться и нравом они сойдутся, то и пожить вместе кое-как — не худо. А не захочет — она, ясное дело, неволить не станет: насильно мил не будешь. Но он не дал ей договорить и, хмурясь, перебил: — Как поправлюсь, Янь уйдёт сам и не станет докучать барышне. И уголки глаз, и брови — всё холодно; будто он уже уверился, что она имеет на него виды. Фань Чанъюй и сказать-то ничего не могла: — …Ну и ладно. Он, похоже, не желал больше иметь с ней ничего общего и оставаться в долгу и снова безразлично произнёс: — Назови, барышня, одно желание. За спасение жизни я непременно отплачу. Фань Чанъюй удручённо махнула рукой: — Согласишься войти ко мне мнимым примаком и помочь сберечь добро — это и будет великая помощь. Больше она зарекалась болтать лишнее: что хорошего, если опять поймут превратно. И вдруг услышала: — Мнимое примачество — это лишь в уплату за приют. Фань Чанъюй изумлённо подняла голову и, глядя на его донельзя прекрасное лицо, неуверенно спросила: — Ты хочешь сказать, что согласен на мнимое примачество? Се Чжэн чуть кивнул. Фань Чанъюй едва не расплакалась от радости: — Тогда заключим письменный уговор, как водится: положим срок примачества, по истечении я тут же напишу тебе разводную и держать ни за что не стану. А захочешь уйти раньше — поднесу и денег на дорогу, и разводную, удерживать не буду. Так-то уж он наверняка перестанет опасаться, будто она имеет на него виды и потом не отпустит. — Да к чему такие крайности, — сказал Се Чжэн после паузы. Фань Чанъюй стояла на своём: — Надо, надо. Помолчав, он сказал: — Тогда после я составлю бумагу. Фань Чанъюй закивала, как цыплёнок, клюющий зерно. Только тогда он спросил: — А желание барышни? Фань Чанъюй подумала и сказала: — Хочу поскорее поднять оставленный отцом свинарник; хорошо бы со временем держать сотню свиней. — … Желание было простодушнее некуда — и опять про свиней. Се Чжэн помолчал: — Барышня, проси чего побольше. Фань Чанъюй про себя прикинула: сотня свиней — это самое малое сотня с лишним лянов, а на двор о двух дворах в посёлке уходит всего-то сотня с небольшим; разве это малое желание? Она полушутя сказала: — Тогда — гору серебра и гору золота? Се Чжэн не ответил ни да ни нет, но Фань Чанъюй отчего-то почудилось на его лице: вот это желание под стать его долгу за спасённую жизнь. Она отогнала вздорную мысль и спросила: — Раз согласен на мнимое примачество, есть ли у тебя ещё что спросить? Сидевший у окна лишь чуть качнул головой — будто и не принимал это так называемое примачество близко к сердцу. Фань Чанъюй рассудила, что так оно и есть: всё ведь понарошку, по-настоящему они не женятся, и ни к чему выпытывать у него всю родословную до восемнадцатого колена. Она сказала: — Свадьба, верно, выйдет наспех, дня через два. Се Чжэн только обронил: — Как распорядишься. Его чёрные, как вороново крыло, ресницы были полуопущены, скрывая всю темноту глаз: — Только вот мои подорожные бумаги тоже забрали разбойники; придётся, видно, ещё и в управе восстанавливать запись в подворном списке. Фань Чанъюй сказала: — Это нетрудно. Раз входишь ко мне примаком, после впишем тебя в наш двор, и дело с концом. Стороны во всём сошлись, и Фань Чанъюй, не задерживаясь, поднялась и пошла готовиться к свадьбе. Уходя, заметила, что суп из лёгких он почти не тронул, и напомнила: — Суп, верно, уже остыл, допей. Се Чжэн помолчал, потом негромко отозвался: — Угу. Похоже, она и не догадывалась, что суп из лёгких у неё вышел пренеобычного вкуса? Когда в комнате остался один Се Чжэн, он отворил окно и поглядел на прояснившееся после снега небо у подножия гор; взгляд его потемнел. Тот, кто перенял его войско, — бешеный пёс: не найдя трупа, он, того и гляди, примется дознаваться о беженцах, ушедших в окрестные области. Вымышленное имя он себе сочинил, но подворную грамоту подделать не мог; а начни и цзичжоуская управа проверять беженцев без записи в списках — его быстро раскроют. По законам державы, войдя примаком, можно вписаться в подворный список того места, куда вошёл. Вот в чём была истинная причина, по которой он согласился на мнимое примачество. Что до той женщины… Взгляд его невольно упал на стоявший в стороне суп из лёгких. Он уже посулил ей одно желание; у неё в этом мнимом примачестве тоже своя корысть — стало быть, в долгу перед ней он не остаётся. Вспомнив, как само собой разумеющееся она сказала «ты красивый», он невольно нахмурил свои красивые брови. Хм. Пустое. Он поднёс пальцы к губам и издал чистый, звонкий свист; не прошло и мгновения, как белоснежный кречет камнем спикировал с высоты и ровно опустился на край окна. Се Чжэн протянул ему чашку: — Ешь. Кречет глянул бусинами глаз на разваренные ломтики свиных лёгких в чашке и упрямо отвернул голову. Се Чжэн повёл в его сторону взглядом — и кречет, обиженно потоптавшись, всё же подхватил клювом ломтик и проглотил. И как нарочно: едва Фань Чанъюй уговорилась о мнимом примачестве, как пристав Ван тайком прислал ей весть — Фань Старший и впрямь нашёл человека, написал прошение и подал в уездную управу; того и гляди, дело вскоре пойдёт к разбору. Узнав об этом, старики Чжао до того переполошились, что у них вскочили волдыри на губах; а Фань Чанъюй держалась спокойно: — Свадьбу сыграем без затей. Позовём соседей, посидим вместе — пусть все увидят, что я взяла примака, и довольно. Чтобы не пугать стариков и чтобы посторонние не приметили подвоха, она пока не открыла им, что примачество мнимое. Тётушка Чжао сокрушалась: — Да ведь и свадебный наряд сшить уже не успеть… Фань Чанъюй не придала этому значения: — Надену что-нибудь красное, и сойдёт. В кошеле у неё денег с продажи свинины да возмещения от игорного дома набиралось всего три ляна — эти крохи надо было тратить с толком. Впрочем, у самой у неё было во что нарядиться, а вот у того, кого она брала примаком, ничего не было: прежняя одежда изрублена в лохмотья, а пока он залечивал раны, носил лишь просторную нательную рубаху да старую куртку плотника Чжао. На свадьбу всё же надо было сшить ему обнову. Скрепя сердце Фань Чанъюй выложила половину связки, купила в лавке отрез тёмно-багряной ткани и попросила жившую в переулке портниху сшить ему новое платье. Тёмно-красный отрез она взяла с умыслом: сшитое из него платье и на свадьбе сойдёт за праздничное, и в будни послужит обычной одеждой. Прослышав, что Фань Чанъюй выходит замуж, портниха наговорила ей добрых пожеланий и, зная, как трудно той живётся, наотрез отказалась брать плату за работу — сказала, что этот свадебный наряд будет ей вместо подарка. Только вот мерку надо было снять. Фань Чанъюй хотела попросить дядюшку Чжао, да тот ушёл закупать всякую всячину к свадьбе, и пришлось ей самой подняться в горницу: — На свадьбу тебе надеть нечего; сниму мерку, чтоб сшили обнову. Се Чжэн без возражений кивнул. Чтобы снять мерку поточнее, он не стал накидывать старую куртку плотника Чжао, а в одной нательной рубахе повернулся к Фань Чанъюй спиной. Фань Чанъюй, расставив большой и указательный пальцы, мерила от его левого плеча до правого; сквозь тонкую рубаху подушечки пальцев ощущали тёплую, крепкую плоть. Хоть в тот раз, когда он харкал кровью, она уже касалась его, стуча по спине, — но тогда дело шло о жизни и смерти, и в голове у неё не было ничего лишнего. А сейчас оба молчали, в комнате было так тихо, что слышалось чужое дыхание, и ей отчего-то стало не по себе. Боясь, как бы он снова не подумал, будто она имеет на него виды, она старалась касаться его поменьше, силилась не замечать тепла под пальцами и сосредоточенно запоминала мерку. — Полтора чи¹. — Сняв мерку, она поспешно сунула ему старую куртку, чтобы он накинул сам, — да так, будто шарахалась от него. А про себя дивилась: с виду худощав, а плечи и спина широкие, по мерке чуть не с её отца. Перед уходом она в общих чертах рассказала ему завтрашний обряд: — Свадьбу назначили на завтрашний день, после полудня. Тебе вниз спускаться неудобно, дядюшка Чжао тебя снесёт. По старому обычаю свадьбу играют на закате: сумерки считаются счастливым часом. Он отчего-то отказался решительно и сразу: — Не нужно. Спущусь сам, на костылях. Фань Чанъюй забеспокоилась: — А раны не разойдутся? — Ничего. Видя, что он стоит на своём, она уступила и пошла домой готовиться дальше. Без угощения гостей было не обойтись; она достала лян серебра, купила свинью, а стряпать вызвалась тётушка Чжао — обошла соседей и позвала на завтра умелых в готовке тёток подсобить. Надо было припасти и свадебных сладостей с выпечкой. Хоть и решено было без затей, но всё вместе вышло столько, что три ляна она потратила до последнего медяка. Фань Чанъюй провозилась дотемна и не присела передохнуть; у тётушки Чжао своих детей не было, и она хлопотала о свадьбе, как о свадьбе родной дочери, не отходя от Фань Чанъюй. Когда Чаннин уснула, тётушка Чжао ещё с таинственным видом сунула ей в руки тонкую книжицу. Фань Чанъюй заглянула одним глазом и тут же захлопнула, не зная, куда деваться от смущения: — Он же так изранен, это покуда ни к чему… Тётушка Чжао сверкнула на неё глазами: — Когда-нибудь да пригодится. Пришлось Фань Чанъюй скрепя сердце ту книжицу взять. Портниха была мастерица на руки и в ту же ночь поспела сшить свадебный наряд и принесла его. Фань Чанъюй просила сшить лишь для Се Чжэна, но портниха исхитрилась сберечь обрезки и умудрилась сшить и ей такой же по цвету. Портниха с улыбкой сказала: — Где это видано, чтоб на свадьбе новобрачные были в разном? Гляжу, из остатков отреза тебе ещё на платье хватит, вот и сшила наскоро; за работу не взыщи. Фань Чанъюй прежде шила у этой портнихи, и мерка её там сохранилась. На душе у Фань Чанъюй смешались все чувства разом: — Спасибо, тётушка Фан. Портниха поторопила: — Ступай скорей переоденься, дай нам с тётушкой поглядеть; если не впору, сейчас ещё успеем переделать. Ткани было мало, и портниха скроила наряд проще некуда — почти не отличить от обычной одежды, зато сидел он ладно и опрятно. Фань Чанъюй переоделась и вышла; тётушка Чжао с портнихой в один голос похвалили, а портниха пошутила: — Завтра накинешь покрывало — и будет невеста краше цветка! Фань Чанъюй спросила: — Раз я беру примака, не жениху ли надо покрывало накидывать? Портниха с тётушкой Чжао так и покатились со смеху: — Ну и девка ты… Фань Чанъюй спросила из чистого любопытства: вели она и впрямь тому молодцу накинуть покрывало да войти к ней примаком — он, чего доброго, на месте бы вспылил. Заговорив о женихе, портниха полюбопытствовала: — Слыхала, того, кого ты берёшь примаком, ты сама спасла на Тигриной развилке, где на него напали разбойники. Пригож ли собой? Фань Чанъюй и рта раскрыть не успела, как за неё ответила тётушка Чжао: — Завтра свадьба — сама и увидишь. Портниха с улыбкой согласилась, ещё пошутила пару раз и пошла домой. Оставшись с Фань Чанъюй наедине, тётушка Чжао, думая о том, что завтра девочка заводит свой дом, снова не удержалась и пожалела её: — Других-то барышень из богатых домов в день свадьбы выносят на спине из расшитых теремов, сажают в свадебный паланкин — крытые носилки — и везут к жениху под музыку и барабаны… Но Фань Чанъюй не загрустила; ей, напротив, вспомнилось, как она сказала Янь Чжэну, что завтра дядюшка Чжао снесёт его вниз, а он с каменным лицом тут же отказался. Уж не оттого ли он и отказался? В эту ночь огни долго не гасли не только у Фаней, но и у Сунов, что жили через несколько домов. Матушка Сун, встав среди ночи, увидела, что в комнате сына ещё горит свет, и постучала: — Янь, поздно уже, пора и на покой. Из комнаты донёсся ровный мужской голос: — Дочитаю книгу и лягу. Матушка Сун — наполовину из жалости к сыну, наполовину утешенная его усердием — сказала только «не засиживайся допоздна» и ушла к себе. А в комнате, при ярком свете свечи, Сун Янь держал в руке книгу, но долго не перевернул ни страницы; тушечница и кисти давно были опрокинуты на пол, всюду беспорядок. Рука, сжимавшая книгу, тоже побелела в суставах от напряжения. Она… выходит замуж? > 1. Чи — мера длины, около 32 см.