Глава 6 — Взять мужа в дом

После ухода пристава Вана Фань Чанъюй, обнимая сестрёнку, сидела с четой Чжао среди разгромленной комнаты, и долго все молчали. Спустя добрую паузу тётушка Чжао наконец пробормотала: — Взять примака¹… да разве это просто? Дожила я до седых волос, а слыхала про такое лишь у богатых, у которых единственная дочь. А в семью голую да босую, как наша, кто согласится войти мужем? Фань Чанъюй молчала. Способ, что предложил пристав Ван, был такой: поскорее взять в дом мужа-примака. Тогда у её отца как бы появлялся сын, и наследство по праву оставалось за ней. Но после того как Суны расторгли помолвку и о ней пошла молва как о роковой звезде-одиночке, ей и просто-то замуж выйти было трудно, не то что взять примака. Стряпчие, у которых она прежде справлялась через людей, верно, знали о её положении — оттого и не сочли примачество хоть каким-то выходом для неё. Ведь в примаки идти всем зазорно: войдёт мужчина в чужой дом — и предков, и фамилию свою бросает, нигде ему потом головы не поднять. Что уж говорить о простых людях — даже праздные бездельники и негодяи на такое идут с большой неохотой. Покрытая мозолями рука плотника Чжао лежала на колене; морщинистое лицо его казалось ещё старше. Он вздохнул: — Женитьба — дело на всю жизнь, нельзя кого попало хватать да под венец вести, не то худо будет самой же Чанъюй. Тётушке Чжао от этих слов стало ещё горше за девушку: иную выдают замуж — родители долго перебирают женихов, до тонкости выпытают и нрав, и достаток, и лишь тогда честь по чести отдают. А у Фань Чанъюй нет ни отца, ни матери; теперь, в спешке ища примака, не то что о нраве судить — было бы лицо не вовсе кривое да косое, и то ладно. Тётушка Чжао уже утирала слёзы, как вдруг что-то вспомнила; взгляд её замер, она подняла голову и посмотрела на Фань Чанъюй: — А тот молодой человек, что ты спасла, — он женат? И тут же сама себе ответила: — Да нет, верно, не женат: ты ж говорила, он с севера от войны бежал, из всей семьи один остался. Фань Чанъюй, понятно, уловила, к чему клонит тётушка Чжао, но надолго оторопела. Видя, что та ничего не отвечает, тётушка Чжао сказала прямее: — Ему ведь, израненному, и податься-то некуда. Может… дай-ка я разузнаю у него, что он на это скажет? Должно быть, мысль о сватовстве уже засела у неё в голове: чем дольше она глядела на Фань Чанъюй, тем больше та казалась ей под стать тому молодцу. Сама Чанъюй девушка толковая; даже стань тот молодой человек и впрямь немощным, она и одна дом удержит. К тому же нынче в доме Сунов им отказали от ворот, и тётушка Чжао так зла была на неблагодарного Сун Яня, что зубами скрипела; а как вспомнит, что тот молодой человек собой пригожее Сун Яня, на душе у неё делалось ещё отраднее. В голове у Фань Чанъюй был сейчас полный сумбур; она лишь сказала: — Тётушка, пока не спрашивайте. Дайте мне самой как следует подумать; надумаю — сама и спрошу. Тётушка Чжао знала, что Фань Чанъюй всегда себе на уме, и, услышав это, больше не настаивала; вдвоём со стариком они помогли прибрать комнату и пошли к себе. Чаннин привыкла спать днём, а тут ещё и наплакалась до изнеможения; уснув, она была перенесена Фань Чанъюй на кровать. Фань Чанъюй и сама прилегла одетая, глядя в полог, и в голове было пусто. Сун Янь и тот мужчина, что назвался Янь Чжэном, всплывали в её мыслях вперемешку. Сказать по правде, хоть они с Сун Янем и росли вместе и были просватаны с малых лет, общих воспоминаний у них было до обидного мало. Сун Янь вечно был занят: до уездной школы всё корпел над книгами; и хоть жили обе семьи в одном переулке, она, чтобы не мешать ему учиться, заходила к нему редко, а если и заходила, то большей частью по родительскому поручению — отнести что-нибудь: то мясо, то сласти. Тогда матушка Сун была с ней приветлива и ласкова, говорила, что Сун Янь так усердно учится ради того, чтобы потом она жила в довольстве. Потом Сун Янь поступил в уездную школу — там кормили и давали кров, и дома он стал бывать ещё реже; видеться с ним стало и того труднее. Раз как-то она поехала с отцом на базар в уездный город; матушка Сун сшила сыну новое платье и попросила передать. То был первый раз, когда Фань Чанъюй попала в уездную школу; ей только и подумалось, до чего внушительно выстроены тамошние учебные палаты. Привратник доложил, и Сун Янь вышел к ней; она протянула новое платье от матери, он сдержанно поблагодарил. Проходивший мимо соученик, смеясь, спросил, кто она; Сун Янь ответил — младшая сестра. В тот день, вернувшись, Фань Чанъюй всё была сама не своя: она чувствовала — Сун Яню вовсе не по душе, что она к нему приходит. Невеста — дочь резника; должно быть, перед соучениками ему было от этого совестно. По правде, ещё тогда ей думалось: коли она Сун Яню не мила, так и расторгнуть бы помолвку. Но родителям Сун Янь, видно, очень нравился — считали его старательным. Да и матушка Сун в ту пору её любила, частенько при людях говаривала, что вот выйдет Сун Янь в люди — и не зазорно будет взять её в дом; и всякий завидовал её счастливой доле. Так что о расторжении помолвки Фань Чанъюй заговорила лишь с глазу на глаз с самим Сун Янем. Тот как раз сидел за книгами; услышав, он поднял свои редко что выражавшие глаза и спросил: — Брак — дело великое, родительская воля да сватово слово. Ты что же, всё это за игру держишь? Фань Чанъюй решила, что это значит отказ расторгать помолвку; узнав его волю, она больше об этом не заговаривала. А потом умерли её родители, и матушка Сун явилась расторгнуть помолвку под предлогом, что знаки рождения не сходятся. То ли вся скорбь была выплакана со смертью родителей, то ли и чувств-то особых не было, но теперь, вспоминая Сун Яня, она не ощущала ни капли горечи. А о спасённом ею человеке по имени Янь Чжэн она знала и того меньше. И он о ней знал не больше; вот так, с бухты-барахты, когда человек тяжело ранен и ему некуда податься, спрашивать, не пойдёт ли он в примаки, — в этом было что-то от вымогательства под видом добра, от желания нажиться на чужой беде. Её собственная помолвка с Сун Янем именно так и сладилась — оттого, что её родители оказали Сунам услугу. Снова пройти через такую же тоску, как с той помолвкой, Фань Чанъюй не хотела, но иного выхода сейчас и впрямь не было. Так и эдак прикинув, она решила: лучше, пожалуй, поговорить с тем человеком по имени Янь Чжэн — спросить, согласен ли он на мнимое примачество. Ей бы только сохранить наследство; а как заживут его раны — пусть уходит или остаётся, его воля. Захочет уйти — Фань Чанъюй, ясное дело, держать не станет: она спасла ему жизнь, он мнимым примачеством поможет ей пережить трудное время — на том и квиты. А захочет остаться… Фань Чанъюй вспомнила его лицо, чистое, как молодой месяц над свежим снегом, — да вроде бы и она внакладе не останется? А в горнице у Чжао Се Чжэн, только что снявший с лапы кречета письмо, вдруг чихнул. Он досадливо свёл брови, похожие на два меча: неужто и впрямь простыл? Белоснежный кречет, вцепившись железными когтями в деревянный край окна, склонил голову набок и умными бусинами глаз смотрел на хозяина. Се Чжэн развернул письмо, и, прочитав написанное, разом помрачнел; затем уголки его губ тронула холодная усмешка. Тот человек, покуда не увидит его трупа, и дня не проживёт спокойно: вон как скоро послал людей в Хуэйчжоу прибрать к рукам его войско — да ещё кого послал. Письмо полетело в жаровню в углу и вмиг обратилось в пепел. Се Чжэн привалился к изголовью; холодный ветер из распахнутого окна шевелил пряди у него на лбу, но не мог развеять мрака на его лице. Тот, кто перенял его военную власть в Хуэйчжоу, желал ему смерти, пожалуй, даже сильнее, чем тот, в столице. Сейчас его прежние люди и сами едва держатся, и ни в коем случае нельзя действовать опрометчиво — иначе тот, как бродячий пёс, учует след и доберётся до него. Пока раны не заживут, ему остаётся одно: затаиться здесь и выждать. Се Чжэн скользнул взглядом по свежей крови на рубахе, и на лице его прибавилось досады и отвращения к себе. — Ку? — Кречет, так и не дождавшись приказа, склонил голову на другой бок и продолжал глядеть на хозяина бусинами глаз. — Пошёл вон. Се Чжэн раздражённо прикрыл глаза; его красивое лицо от чрезмерной бледности обрело непривычную хрупкость. Кречет, видно, частенько слыхал от него эти слова: получив приказ, он тут же удовлетворённо хлопнул крыльями и улетел. Се Чжэн и вправду простудился. Фань Чанъюй весь день обдумывала, что́ ему скажет, и к вечеру даже нарочно поджарила пару закусок и нарезала блюдо тушёной свиной головы, чтобы отнести ему. Но на сей раз, сколько она ни звала у дверей горницы, изнутри никто не отзывался. Испугавшись, не случилось ли с ним чего, она толкнула дверь — и увидела, что человек лежит на кровати, лицо его пылает нездоровым румянцем, а сам он в забытьи. Фань Чанъюй спешно позвала плотника Чжао; тот пощупал пульс, долго листал свою потрёпанную лекарскую книгу и выписал самый осторожный отвар от простуды. Поздним вечером Фань Чанъюй стучалась в запертую лавку лекаря, взяла снадобья, вернулась, заварила и напоила его; вскоре он весь покрылся испариной. Только вот, обтирая Се Чжэна и меняя повязки, плотник Чжао заметил, что раны у него будто бы разошлись — бинты были изрядно в крови, — и подивился. Се Чжэн снова очнулся уже к утру следующего дня. Жар спал, в голове прояснилось, только горло саднило и пересохло. Чтобы ему удобнее было наливать себе воду, старики нарочно поставили у кровати круглый табурет, а на нём — чайник и щербатую глиняную чашку. Се Чжэн, упершись руками, привстал и только собрался налить себе воды, как дверь отворилась, и вошла та женщина с большой чашкой в руках. Завидев это, она сказала: — Чай холодный, а ты только-только сбил жар — не пей. Я тебе сварила суп из свиных лёгких. Плотник Чжао говорил, что суп из свиных лёгких унимает жар, останавливает кашель и смягчает грудь; от вчерашней свиньи как раз осталось ведро потрохов, вот Фань Чанъюй и взяла лёгкие на суп. Се Чжэн сипло поблагодарил; на сей раз кушанье было не из кишок, и он без всякого внутреннего смятения принял чашку и принялся пить. Но едва первый глоток попал ему в рот, лицо его стало престранным. Под пристальным взглядом Фань Чанъюй он молча проглотил этот глоток супа и спросил: — Это ты варила? Фань Чанъюй кивнула: — Я, а что? Хоть и впервые варила эту самую похлёбку из лёгких. Се Чжэн держал чашку, но больше не пил: — Ничего. Просто что-то не верилось, что этот суп из лёгких и та лапша с требухой вышли из-под одной и той же руки. Фань Чанъюй всё уговаривала: — Пей, пока горячий. Дядюшка Чжао сказал, суп из лёгких унимает кашель и смягчает грудь, тебе на пользу. Се Чжэн ответил: — …Горяч немного, попозже допью. Он-то думал, что после этих слов женщина уйдёт; но та, на удивление, придвинула стул и села: — Я, кажется, ещё не назвала тебе своё имя. Фамилия моя Фань, зовут Чанъюй; в посёлке все так и зовут по имени, и ты впредь можешь так звать. Се Чжэн вяло кивнул: он слышал, как окликала её тётушка, и имя её знал ещё раньше. Отвечал он скупо, и в комнате снова повисло молчание. Вести беседу через силу было неловко и Фань Чанъюй, но, помня, зачем пришла, она всё же скрепя сердце продолжила расспросы: — Ты говорил, фамилия твоя Янь, имя Чжэн. Какой Янь? Какой Чжэн? Се Чжэн ответил: — Янь — как в «слове, что не лишено резона», Чжэн — как в «прямом, благородном муже». Полагая, должно быть, что Фань Чанъюй неграмотна и может не разобрать, о каких иероглифах речь, он обмакнул палец в холодный чай и черта за чертой вывел на табурете у кровати два знака — «Янь Чжэн». Оба знака были составлены из частей его настоящего имени. Указательный палец у него был длинный и тонкий, с чёткими суставами, точно молодой бамбук, — должно быть, рука, что красиво держит кисть; но и на подушечках, и на тыльной стороне пальцев пролегли вперемешку глубокие и неглубокие шрамы, и трудно было вообразить, через что он прошёл. Даже когда вместо кисти у него был кончик пальца, в начертанных им знаках чувствовалась сила, и Фань Чанъюй невольно засмотрелась. Лишь когда прозвучал его низкий, сиплый голос — «вот эти два знака», дописавший последнюю горизонталь в иероглифе «Чжэн», — она вдруг опомнилась и, заговорив снова, замялась: — Ты ведь прежде тоже был человеком учёным? Знаки он вывел отменно — пожалуй, в них было даже больше стати, чем в почерке Сун Яня. Но Се Чжэн ответил: — Простой вояка, куда мне до учёного звания. Слова эти как будто были скромны, но в них непонятным образом сквозила и доля заносчивой насмешки — словно он терпеть не мог этих самых так называемых учёных. Фань Чанъюй перевела дух и снова спросила: — А чем ты прежде кормился? Се Чжэн чуть заметно нахмурился: ему показалось, что нынче она докапывается до самой сути. Но, памятуя, что она его спасла да ещё приютила залечивать раны, рассудил, что разузнать поподробнее с её стороны вполне естественно. Поразмыслив, он сказал: — Промысел не сказать чтоб почтенный — служил в охранной артели. Кто бы мог подумать: лицо женщины вдруг озарилось радостью: — Вот так судьба свела! Мой отец в молодости тоже ходил в охране обозов! Се Чжэн помолчал. Какое, однако, совпадение. Хорошо хоть, расспрашивать про артель она не стала; стиснув руки, словно изрядно волнуясь, она задала ему ещё один вопрос: — А ты женат? Се Чжэн вгляделся в женщину перед собой; под его взглядом на её лице как будто мелькнуло смущение — но ни тени стыдливости. Что она хочет сказать этим вопросом, он сразу не разгадал и ответил как есть: — Нет. Фань Чанъюй так стиснула руки, что они покраснели, и наконец, махнув на всё рукой и отбросив остатки стеснения, выпалила: — Тогда… я хочу попросить тебя об одолжении. У меня в семье беда. После смерти родителей дядя спит и видит, как бы прибрать наш дом и землю; вчера силой отнять купчую не вышло, теперь, того и гляди, подаст прошение в управу. А по суду, раз у родителей нет сына, дом и земля отойдут дяде. Чтобы их сохранить, есть теперь один-единственный способ — мне поскорее взять мужа-примака. Веко Се Чжэна резко дёрнулось: — Ты хочешь, чтобы я вошёл к тебе примаком? > 1. Примак — муж, который после свадьбы входит в дом жены, живёт в её семье и продолжает её двор; в традиционном обществе такое положение считалось зазорным.