Северный ветер крутил мелкий снег, мороз пробирал до костей; редкие прохожие на улице втягивали головы в плечи и прятали руки в рукава. Фань Чанъюй, сжимая в руке нож с чёрным железным клинком, — на тыльной стороне ладони вздулись жилы, — быстрым шагом шла сквозь метель.
У входа в переулок западной части города уже собралась изрядная толпа зевак; брань, грохот битья, увещевания и детский плач смешались в один гул.
Кто-то остроглазый заметил Фань Чанъюй:
— Чанъюй вернулась!
А разглядев у неё в руке нож для рубки костей, невольно охнул:
— Неужто Чанъюй на родного дядю с ножом пойдёт?
— Так ведь и Фань Старший не по-людски: тела Фаня Второго с женой ещё не остыли, а он уж зарится на дом и землю осиротевших девчонок, чтоб свои карточные долги закрыть, — не боится, что они ему ночью во сне явятся…
— Эти из игорного дома — народ лихой, девчонке одной с ножом их не отвадить…
Перед домом Фаней всё было разгромлено: битые горшки и кувшины, опрокинутые столы и скамьи тянулись от порога в самую глубь комнат; несколько здоровенных мужиков всё ещё крушили утварь и рылись в вещах, постель сброшена на пол.
Тётушка Чжао прижимала к себе Чаннин, та рыдала навзрыд; и сама тётушка плакала, до красноты в глазах, тщетно умоляя:
— Не ломайте! Не ломайте же!
Но её никто не слушал.
Фань Старший, согнувшись в поклоне, держался подле человека, похожего на распорядителя игорного дома; одной рукой он прикрывал другую и, расплываясь в улыбке, лебезил:
— Господин Цзинь, как только добуду купчую да перепишу дом на себя в управе, он станет мой. Будет чем долг отдать, будет чем.
Тот, кого называли господином Цзинь, даже не взглянул на Фаня Старшего и лишь усмехнулся:
— Не найдёшь нынче купчую — отрублю-ка я тебе для начала вот эту руку да и отвезу в счёт долга.
Фань Старший прижал руку к себе ещё крепче:
— Найду, найду…
От дверей раздался гневный окрик, от которого зазвенело в ушах:
— А ну все прекратили!
Голос был такой пронзительный, что все в доме разом обернулись к порогу.
Женщина, вся в снегу и ветре, стояла в дверях; взгляд её был холоден, как блестящее лезвие ножа в её руке, и притолока, сквозь которую сочился свет, словно стала ниже.
Чаннин, едва увидев Фань Чанъюй, скривила губы и заголосила:
— Сестрица…
Фань Старший, заметив племянницу, забегал глазами и, согнувшись, замер подле распорядителя, не смея пикнуть.
А вот распорядитель, господин Цзинь, скользнул взглядом по ножу в руке Фань Чанъюй и беспечно усмехнулся:
— Эге, старшая дочка Фаней пожаловала.
Фань Чанъюй холодно обвела взглядом разгром, лицо её было каменным:
— Забирай своих людей и убирайся вон!
Господин Цзинь поднял на неё глаза — видно, счёл, что для сироты девчонка слишком дерзка:
— Игорный дом всё делает по правилам. Фань Старший говорит, что дом его, а наше дело — взять купчую в счёт его долга. Ваши семейные дрязги нас не касаются.
Острый, как нож, взгляд Фань Чанъюй вонзился в дядю:
— Этот дом — твой?
Фань Старший, не смея смотреть ей в глаза, стал давить на родственные чувства:
— Племянница, и дядю ведь припёрли — деваться некуда. Задолжал я игорному дому, и коли нынче не верну, мне руку отрубят. Второй с женой померли, а у вас с Нинниан братьев нет; выйдешь замуж — захочешь, чтоб в мужнином доме тебя не забижали, нужна за спиной родня по отцу. Помоги дяде: дай купчую, рассчитайся за дядю, а дядя впредь будет вас с Нинниан как родных дочек держать, и двоюродный брат вам родным братом станет, будет на кого в замужестве опереться…
Фань Чанъюй не стала слушать эти бредни и холодно усмехнулась:
— Хочешь домом долг закрыть — закрывай своим домом, а нашим — это что за собачья правда? Сынок твой такой же игрок, как ты; дай бог, чтоб его самого по улицам с топором не гоняли, — и на него мне опираться?
Опозоренный Фань Старший ткнул в неё пальцем:
— Вот же злыдня! Эдак братца родного клясть? Ему ещё свататься, а коли дом заложим — на что ему жену брать? Вы с Нинниан — две девки, всё одно замуж пойдёте, на что вам этот дом?
Фань Чанъюй от ярости рассмеялась:
— Что мне с родительским наследством делать — не твоя забота.
Видя, что купчую ему не выбить, Фань Старший бросил играть в родственные чувства, и наружу полезла его подлость:
— У Фаня Второго сына нет; помер он — и дом его с землёй, хоть до управы дойди, всё одно мои. А ты, девка на выданье, чего вздорить? В дом будущего мужа всё это тащить собралась?
— Или, свела родителей в могилу, помолвку Суны расторгли, клеймо звезды-губительницы носишь — замуж-то идти боязно, вот и удумала наследство себе в приданое прибрать? Сестрёнка твоя слабенькая — тоже небось тобой проклята, недолго ей осталось. Какой смельчак тебя, губительницу, в жёны возьмёт?
Никто не уследил, как Фань Чанъюй двинулась: только что нож был у неё в руке — и вот он уже летит, едва не задев ухо Фаня Старшего, и с силой вонзается в стену у него за спиной; срезанные пряди волос плавно опустились на пол.
Фань Старший побелел от ужаса, ноги затряслись, как решето, рот раскрылся — а звука не выходило.
Распорядитель Цзинь и его громилы, что поначалу лишь глядели на потеху, при виде этого, кажется, смекнули, что девица перед ними не из робких, и невольно подобрались.
Фань Чанъюй подняла глаза и впилась взглядом в дядю:
— Всё, что оставили родители, — на лечение и лекарства для Чаннин. Нынче же забирай людей игорного дома и убирайся, не то… им нужна одна твоя рука — а я вырежу всю твою семью и спущусь к родителям следом за вами!
— Ты!.. — Фань Старший передёрнулся; от её взгляда у него по коже пошёл мороз, и он, не смея больше встретиться с ней глазами, забормотал: — Тогда… тогда пойдём в управу разбираться, пусть управа и решит, кому достанется наследство — тебе или мне!
И снова, кланяясь и улыбаясь, обратился к распорядителю, что развалился на стуле:
— Господин Цзинь, нельзя ли… ещё пару дней сроку?
Распорядитель холодно фыркнул:
— В игорном доме «Хуэйсянь» таких поблажек при взыскании долгов не бывало. Прознают — ещё подумают, будто в нашем доме и людей-то нет, долгов собрать не могут!
Он презрительно покосился на Фаня Старшего:
— Или хочешь правой рукой долг закрыть?
С Фаня Старшего разом скатился холодный пот, и он зачастил:
— Не хочу, не хочу, да только эта девка…
Он глянул на Фань Чанъюй и снова оробел.
Распорядитель лишь холодно усмехнулся:
— Раз вещь точно твоя, мои ребята сами всё найдут.
Отрубленная рука Фаня Старшего его, понятно, занимала меньше, чем дом, который можно обратить в деньги. Господин Цзинь рявкнул громилам:
— Чего встали? Ищите купчую дальше!
И громилы снова принялись рыться по сундукам и крушить вещи.
Фань Чанъюй стиснула зубы так, что хрустнули костяшки сжатых кулаков.
Господин Цзинь усмехнулся:
— Не обессудь, старшая дочка Фаней, таковы уж порядки игорного дома.
Тётушка Чжао, глядя на всё это, сгорала от тревоги, но вдруг что-то вспомнила и торопливо выбежала вон.
Пошла она не куда-нибудь, а, протолкавшись сквозь толпу зевак, заколотила в дверь Сунов:
— Сун Янь! Фань Старший привёл людей из игорного дома, грабят дом Чанъюй, купчую отнимают! Ты человек учёный, мудрые книги читаешь, Фань Второй с женой к тебе по-доброму были — выйди же, замолви за Чанъюй хоть слово! Ты ведь учёный человек со степенью, игорный дом тебе хоть малое почтение, да окажет!
Весь переулок уже знал, что у Фаней беда; и только дом Сунов стоял наглухо запертым. Сколько тётушка Чжао ни колотила в дверь, изнутри не доносилось ни звука.
Под конец тётушка Чжао не выдержала и, плача, разразилась бранью:
— Сун Янь, ты что, всю учёность в собачье брюхо запихал? Когда отец твой помер, у вас и на гроб денег не было — забыл, кто отцу твоему гроб на похороны купил? Не боишься, что отец твой в земле под тем гробом костьми мается!
Голос тётушки Чжао, пронзительный и горький, был слышен на весь переулок.
За дверью матушка Сун тряслась от злости:
— Ах, паскудница, и языка не придержит! Вы же с той девкой Фаней помолвку расторгли — её семейные дрязги тебя не касаются! Пойду-ка я выйду да отчитаю эту мегеру!
Человек, что всё это время сидел, склонившись над книгой, наконец обронил:
— Матушка.
Только тогда матушка Сун остановилась:
— Ладно, ладно, эта старая ведьма только и хочет, что нас впутать; выйди я — попадусь на её удочку! И ты, Янь, не выходи: тебе чины да звания добывать, нечего больше с этой семейкой связываться.
В горнице у Чжао, что была всего за стеной от дома Фаней, Се Чжэн, понятно, слышал и весь этот переполох за стеной, и плач, и брань тётушки Чжао.
Похоже, врагов много, а та женщина одна; старики тут не подмога.
Серое небо за окном к полудню прояснилось; иней на черепице под лучами солнца отливал блёклым, лишённым тепла золотом.
Лицо Се Чжэна в этом свете было таким же холодным; уголки губ опущены — видно, на душе у него было совсем скверно.
Уж больно этот сброд горланит — уши режет.
Опираясь бледной, в струпьях запёкшейся крови рукой на пару костылей у изголовья, он с трудом поднялся на ноги. Эти костыли плотник Чжао только нынче доделал и принёс ему.
Раны ещё не зажили; от резкого подъёма перевязанные раны снова медленно засочились кровью, но он и бровью не повёл: костыли упирались в пол, и каждый шаг был на удивление твёрд.
Не разберись он нынче с этим сбродом за стеной — не видать ему дневного отдыха.
А меж тем дом Фаней громилы перевернули вверх дном; даже половицы простукали палками одну за другой.
Чаннин, сжавшись, пряталась за спиной Фань Чанъюй и беззвучно плакала. Фань Чанъюй одной рукой прикрывала сестрёнку, лицо её было опущено, и не разобрать было, что на нём сейчас.
Один из громил рылся на столе, где стояли поминальные таблички родителей Фань Чанъюй; он сбросил их на пол и уже занёс ногу, чтобы раздавить и поглядеть, нет ли там тайника, — как вдруг кто-то ухватил его за шиворот, и страшная сила швырнула его прочь; вылетев за порог, он треснулся затылком о косяк, всё ещё ничего не соображая.
Остальные в доме тоже остолбенели.
Фань Чанъюй уже стояла на том месте, где только что был громила, и молча глядела на упавшие таблички родителей; сквозной холодный ветер шевелил пряди у её висков, а с ладони капала кровь.
Это она сама проколола кончики пальцев, когда раньше через силу сдерживалась.
— Даю вам ещё один раз. Уйдёте или нет?
Голос её был неожиданно спокоен — и от этого мороз шёл по коже.
Люди игорного дома переглянулись; а Фань Старший уже бочком, перебирая ногами, тихонько отступил к дверям: брошенный ею давеча нож всё ещё стоял у него перед глазами.
Господин Цзинь не первый год взыскивал долги, но чтобы его так осрамили — впервые. Снаружи столько народу глядит; не вернись он нынче с долгом — опозорит весь игорный дом.
Он вскочил, пнул стоявшего рядом громилу:
— Подохли, что ли? Крушите дальше! Я в Линьане столько лет долги собираю — неужто девчонки испугаюсь!
Громилы и сами себя тем же утешали; но, глянув на товарища, что всё ещё валялся у порога, в душе всё же оробели.
Силища у девки нечеловеческая — точно бесовское наваждение.
Они переглянулись и разом кинулись на неё. Фань Чанъюй даже головы не подняла: носком ноги подхватила оброненную тем громилой палку, перехватила её и с размаху сделала широкий мах; нескольких громил достало по животу — они тут же сложились пополам и отлетели, а кое-кто и выблевал съеденное.
Фань Чанъюй не дала им опомниться: палка в её руке загудела вихрем — мах, выпад, рубящий, секущий… Это были не столько приёмы шеста, сколько работа длинной сабли без лезвия.
Громилы игорного дома, воя на все голоса, как драные мешки летели за ворота Фаней; среди зевак то и дело раздавались испуганные вздохи.
При виде того, как Фань Чанъюй владеет этой саблей, лицо Фаня Старшего стало белее мела, и он, как перепёлка, забился в угол.
Господин Цзинь, почуяв неладное, кинулся бежать; но не успел он выскочить за ворота, как сзади прилетел чёрный нож для рубки костей и намертво вонзился в дверную доску перед ним, едва не срезав ему нос.
Господин Цзинь сглотнул:
— Старшая дочка Фаней, недоразумение, всё это недоразумение…
Из-за толпы донёсся шум:
— Стража идёт! Дорогу, дорогу!
Этот привычный к бесчинствам сброд, услыхав про стражу, на сей раз дружно перевёл дух.
Плотник Чжао, обливаясь потом, привёл стражу:
— Средь бела дня сироту обижать — есть у вас сов…
Но, увидав валявшихся у ворот избитых громил и господина Цзиня, которого нож для рубки костей пригвоздил у дверей, плотник Чжао так и поперхнулся словами «закон и управа».
Се Чжэн, как раз спустившийся на костылях из горницы Чжао, при виде этой картины тоже слегка опешил.
Он и прежде замечал, что дыхание у той женщины долгое, ровное, не хуже, чем у человека, обученного боевому делу; вот уж не думал, что так оно и есть.
Зеваки глазели на потеху, и на Се Чжэна никто не обратил внимания. Видя, что переполох улажен, он скользнул взглядом по своей рубахе, насквозь пропитавшейся проступившей из ран кровью, и с непроницаемым лицом повернул обратно — а на висках у него уже выступил частый холодный пот.
Учёный в синем халате, что было вышел из распахнутых дверей дома Сунов, увидев снаружи стражу, бросил взгляд в сторону дома Фаней, и с непонятным выражением на лице снова отступил внутрь и затворил дверь.
В доме Фань Чанъюй сдержала ту лютость, что вырвалась из неё в гневе, опустилась на колени и молча подняла упавшие таблички родителей.
Кровь с ладони запачкала таблички, и она принялась оттирать их рукавом.
Этой работе длинной саблей научил её отец, но никогда не дозволял пускать её в ход при людях.
Отец говорил: только в самом крайнем случае, когда жизни грозит опасность, можно её применить, — иначе беды не оберёшься.
Нынче она преступила запрет — но не ради спасения жизни, а ради родительских табличек.
Прижав таблички к груди, Фань Чанъюй прикрыла покрасневшие глаза.
«Отец, не вини Чанъюй».
С приходом стражи всё дальнейшее уладилось куда спокойнее.
Фань Чанъюй покалечила немало людей игорного дома, но те первыми вломились в чужой дом и переломали её добро; стража отчитала зачинщиков и велела лишь господину Цзиню возместить Фаням урон, а с Фань Чанъюй платы за лечение громил не спросила.
Фань Старший тихонько забубнил, что по закону дом Фаней должен отойти ему; страж косо глянул на него:
— Это дело особое. Хочешь судиться за дом — пиши прошение в управу, пусть уездный начальник рассудит.
Фань Старший разом притих.
Люди игорного дома, поддерживая друг друга, гуськом убрались из дома Фаней; и Фань Старший, понурый, удрал, а зеваки наконец понемногу разошлись.
Фань Чанъюй обратилась к старшему из стражи:
— Спасибо, дядюшка Ван.
Пристав Ван был давним приятелем её покойного отца; плотник Чжао затем и бегал за ним в такую даль, чтобы тот подсобил Фань Чанъюй.
Пристав Ван сказал:
— Нынче не их правда, так что, рассудив по закону, я тебе не потворствовал. Но коли Фань Старший и впрямь подаст прошение в уездную управу, дом ваш, боюсь, не уберечь.
До сих пор Фань Старший не нёс прошения в управу по двум причинам: тяжба — дело хлопотное, да и стряпчему надо немало серебра отвалить.
Но теперь, поняв, что силой Фань Чанъюй не сломить, он ради того, чтобы заполучить дом и закрыть свои карточные долги, того и гляди и впрямь подаст в управу.
На лице Фань Чанъюй была глубокая усталость и серость:
— Я перебрала все способы, какие могла, и с законником через людей советовалась — все говорят, что переписать на себя оставленный родителями дом я не могу.
Стряпчие сочиняли прошения и вели тяжбы, законы державы знали назубок.
Но пристав Ван не один год вёл дела и повидал немало; помолчав, он сказал:
— Пожалуй, есть ещё один способ.
Обновлено: 26.06.2026