Фань Чанъюй взяла дуршлаг, выловила истомившиеся в густом духовитом отваре потроха и дала воде стечь. Аромат пряностей и мяса слились в самую меру, и цвет у тушёного вышел загляденье — куда лучше той снеди, что она видела днём в лавках.
Чаннин, привстав на цыпочки, жадно заглядывала на очаг и, увидев, что тушатся одни потроха, разочарованно протянула:
— А ушек нет…
Она любила свиные уши.
Фань Чанъюй легонько ткнула палочками в толстую кишку и в желудок — те протыкались насквозь: разварились до того, что таяли во рту, и пропитались отваром.
Она сказала:
— Нынче вечером поедим лапшу с требухой, а уши потушу завтра.
Глаза у Чаннин снова загорелись.
Пока огонь в очаге был жарким, Фань Чанъюй отлила отвара, вымыла котёл, заново вскипятила воду и заложила лапши на пятерых.
Сестрёнке она наказала:
— Сбегай к тётушке Чжао, скажи, чтоб вечером не варили ужин: поедим вместе лапшу с требухой.
Чаннин послушно кивнула и вприпрыжку побежала к соседям с весточкой.
Сварить лапшу — дело недолгое. Фань Чанъюй заранее разложила приправы по четырём большим чашкам и одной маленькой, а для пущего духу положила в каждую по ложке топлёного свиного сала и залила кипящим отваром из-под лапши; сало и приправы тут же разошлись в чашках, и аромат вмиг поплыл по дому.
Готовила она без затей: бросила лапшу, выложила сверху нарезанную мелкими кусочками мягкую требуху, присыпала рубленым луком — вот и всё.
Вари лапшу её мать — та ещё наварила бы целый котёл крепкого бульона и залила бы им лапшу вместо простого отвара: вот тогда был бы дух так дух.
Чашку сестрёнки она поставила на стол, велела той есть, а три большие чашки понесла к соседям.
Лестница между горницей и нижним жильём была деревянная; когда по половицам застучали ровные и лёгкие шаги, Се Чжэн открыл глаза.
Вскоре за дверью раздался голос той женщины:
— Не спишь?
Се Чжэн ответил:
— Не заперто.
Голос всё ещё был хриплым, но против вчерашнего куда лучше.
Фань Чанъюй толкнула дверь локтем и вошла — в одной руке масляная лампа, в другой чашка дымящейся лапши с отваром.
— Тётушка только что рассказала: нынче утром большой сокол прямо с неба камнем влетел в окно нижней комнаты да и разбил его. Откуда такая чудна́я напасть?
Се Чжэн поджал губы и промолчал.
Он и сам не ожидал, что кречет окажется таким бестолковым: услыхал его свист — и тут же ринулся вниз очертя голову.
Фань Чанъюй искоса глянула на его лицо: бледен по-прежнему, но вид куда живее вчерашнего.
Она уже привыкла к его молчаливому нраву и, поставив лампу на стол, сказала:
— Хорошо хоть птица никого не поранила. Окно в той комнате внизу починим, как у дядюшки время выдастся. Горница, в которой ты теперь живёшь, тесновата, зато тихо.
Се Чжэн наконец чуть слышно угукнул.
Фань Чанъюй протянула ему чашку:
— Сварила лапши, поешь чем богаты.
Се Чжэн уже учуял запах. От незнакомого слоя, что лежал поверх лапши, и шёл тот мясной дух, что давеча плыл на весь переулок.
Запах ещё пуще разжёг голод. Несколько дней кряду он пил лишь горький до невозможности отвар лекарств да рисовый кисель, и теперь эта чашка лапши показалась ему чуть ли не яством.
Он поблагодарил, принял чашку, подцепил палочками и принялся есть.
Лапша скользкая, отвар наваристый; мука была не из лучших, но в этот миг лапша казалась ему вкуснее всякой, что он едал прежде. А мясо сверху — мягкое, упругое на зубах, и стоило куснуть, как во рту разливался густой, пряный вкус.
Хоть он и считал, что перепробовал немало изысканных яств, что это за кушанье — угадать не смог.
Се Чжэн спросил:
— Что это?
Фань Чанъюй уже собиралась бежать к себе — есть свою лапшу, — но, услышав вопрос, ответила:
— Требуха.
Рука Се Чжэна с палочками замерла. От этого слова в душе у него зашевелилось недоброе предчувствие.
Видя, что он, похоже, не понял, что за требуха, Фань Чанъюй сказала прямее:
— Ну, свиная толстая кишка.
Лицо его в тот же миг переменилось.
Фань Чанъюй встречала людей, которые не любят свиных потрохов; но человек этот, судя по тому, как он только что ел, вовсе не находил их невкусными. Отчего же теперь лицо у него сделалось такое — она никак не могла взять в толк и недоумённо спросила:
— Что с тобой?
— Ничего.
Это слово далось ему с трудом.
Се Чжэн, не подавая виду, сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем унял подступившую к горлу дурноту.
Фань Чанъюй всё ещё помнила про свою лапшу: не вернись она сейчас, та разварится в кашу. И она сказала:
— Тогда я пойду. Доешь — поставь чашку на тот шкафчик, попозже тётушка поднимется и заберёт.
Дверь тихо скрипнула, затем послышались её шаги вниз по лестнице.
Се Чжэн глядел на чашку в руках, хмурил брови и не знал, доедать ли.
Неженкой он не был: в трудных походах случалось грызть и кору, и коренья, — вот только свиных кишок не ел отродясь.
Свиная толстая кишка? Так это же та, по которой идёт навоз?
От одной мысли кусок не лез в горло.
Но, вспомнив о своих ранах, он подумал: эта чашка лапши — самое сытное, что ему подавали за эти два дня.
Поборовшись с собой ещё немного, Се Чжэн всё же снова подцепил лапшу и через силу поднёс ко рту.
Когда Небо готовит человеку великое предназначение, оно прежде изнуряет его дух и томит его плоть…1
А ведь и впрямь духовито.
В ту ночь Се Чжэну, который видел сны крайне редко, вдруг, как назло, приснилась спасшая его женщина. Во сне она весело гнала свинью, шла-шла, а потом вдруг выхватила огромный нож, вспорола свинье брюхо, вытянула длинную-предлинную кишку и, глядя на него, сказала:
— Это и есть требуха. Я тебе её приготовлю.
Хрюканье из сна слилось с хрюканьем наяву и разом разбудило Се Чжэна; только тут он обнаружил, что лежит у себя на кровати.
За стеной всё ещё надрывалась свинья. Се Чжэн глянул в окно — небо едва-едва серело.
Снизу, однако, уже доносился шум: должно быть, старики поднялись и пошли помогать той женщине забивать свинью.
Вспомнив свой сон, Се Чжэн помрачнел.
Гнать свинью, бить свинью, свиные кишки… всё, что связано с этой женщиной, без свиньи, похоже, не обходится.
Он надавил пальцами на надбровья, снова прикрыл глаза и постарался отгородиться от пронзительного визга за окном.
Потерпеть ещё несколько дней. Кречет уже унёс весть; его прежние люди скоро его отыщут, и тогда недолго останется ждать, чтобы убраться отсюда.
Он оставит той женщине и старикам щедрую награду в благодарность.
А на заднем дворе Фаней Фань Чанъюй уже примотала свинью толстой верёвкой к скамье для забоя. Она пошла в отца — была силы небывалой: свинью, которую насилу удержат несколько здоровых мужиков, она одна прижимала.
Скамья для забоя в доме была не деревянная, а каменная — отец нарочно заказал её у мастера.
Привязанную к ней свинью, как ни бейся, не сдвинуть ни на волос — и не надо возиться, придерживая хвост.
Длинный острый нож для спуска крови она всадила прямо под свиную шею, по самую рукоять; пронзительный визг разом смолк, кровь потекла по лезвию, и подставленный под скамью деревянный таз набрался дополна.
При забое почитается доброй приметой свалить скотину одним ударом, да и крови выпустить как можно больше.
Тётушка Чжао, пришедшая подсобить, увидала таз с кровью и тут же расплылась:
— Этой крови на несколько дней хватит!
Фань Чанъюй не отозвалась. Она выдернула нож; лицо её было непривычно суровым, на щеках и рукавах — несколько брызг крови.
Всякий раз, как она бралась за нож, она словно делалась другим человеком, к которому боязно подступиться, — должно быть, на убийцах скотины лежит особый отпечаток лютости.
Спустив всю кровь, Фань Чанъюй распутала верёвки, оттащила тушу к большому котлу с горячей водой, обдала кипятком, чтобы ошпарить щетину, и лишь потом принялась соскребать её скребком.
Чаннин высовывала голову из-за двери, заглядывая во двор. Тётушка Чжао сказала:
— Нинниан, иди-ка погуляй, нечего детям на такое глядеть, а то ночью кошмары приснятся.
Чаннин тихонько буркнула «вот ещё, ничего я не боюсь», но всё же нехотя поплелась прочь.
Соскоблив щетину и ещё раз обмыв тушу водой, Фань Чанъюй почти без помощи стариков сама подняла свинью и подвесила на железный крюк, вбитый в столб посреди двора, а затем разделочным ножом разрубила её надвое.
Одну половину так и оставила висеть на крюке, другую взвалила на дверь, положенную на две скамьи, и стала разделывать.
Старики Чжао глядели, разинув рты, и бормотали:
— Эта девка и впрямь вся в отца…
Разделав мясо, Фань Чанъюй заторопилась везти его на тачке в мясной ряд; те двадцать цзиней, что вчера заказал повар Ли из «Терема Благоуханий», она попросила отвезти плотника Чжао.
Подумав, она и повару Ли положила немного тушёных потрохов — не затем, чтобы потом сбывать ему своё тушёное мясо: он повар из ресторана, перед таким со своим товаром не суйся; а просто в благодарность за то, что поддержал её делом.
В мясной ряд Фань Чанъюй пришла из ранних: открылись лишь редкие лавки, и резники только выкладывали у входа мясо на сегодняшнюю продажу.
Кто-то из знакомых, завидев её, не удержался от удивления:
— Эге, Чанъюй, и ты свою лавку открываешь?
Фань Чанъюй бойко подтвердила.
Она отворила двери своей лавки, запертые больше месяца. Внутри было чисто прибрано, всё стояло на тех местах, где привык держать отец, только всё подёрнулось лёгким слоем пыли.
При мысли об отце у Фань Чанъюй защемило в груди; но, понимая, что сейчас не время горевать, она быстро взяла себя в руки, натаскала воды, протёрла лавку внутри и снаружи и лишь потом стала выкладывать на колоду забитую утром свинину, а рядом — вчерашние тушёные потроха.
Только часам к восьми на рынке стали понемногу появляться покупатели.
Лавка Фаней стояла на бойком месте; к тому же в соседних лавках за прилавками — кряжистые мужики да дюжие тётки, а тут стоит девушка, и иным хозяйкам казалось, что с ней легче сторговаться; проходя мимо, всякая нет-нет да и спросит, почём мясо.
Фань Чанъюй с улыбкой называла цену и добавляла, что нынче лавка открывается заново: купишь цзинь свинины — получишь в придачу лян тушёных потрохов, на счастье.
Услыхав, что к свежему мясу дают ещё и тушёное, хозяйки соблазнялись и чаще всего брали у Фань Чанъюй кусок свинины.
Не успел открыться рынок, как она заключила несколько сделок кряду — а из ближних мясных лавок торговала одна только Фань Чанъюй.
Резник из лавки напротив смотрел на это с завистью и заорал:
— Дочка Фаня Второго, в торговле порядок блюсти надо! На рынке у всех мясо по одной цене, а ты что удумала — с довеском продавать?
Фань Чанъюй знала, что этот человек издавна не ладил с её отцом, но не оробела и бойко ответила:
— Дядюшка Го, напраслину возводишь. Разве мясо у меня в лавке не по той же цене, что у всех? Чем же я порядок порушила? А довесок я даю оттого, что лавка нынче заново открывается, на счастье. В каком это правиле сказано, что нельзя? Или дядюшка Го, видя, что я без отца-матери осталась, решил, будто сироту легко обидеть?
Не сумев переспорить Фань Чанъюй, тот побагровел своим жёлтым лицом:
— Ну и язык! Не переговорить тебя!
Стоявший рядом резник, друживший с Фанями, вступился:
— Будет тебе, старина Го, Чанъюй нынче всего одну свинью продаёт, что ты с младшей счёты сводишь?
Прослыть обидчиком младших тоже было невелика честь, и резник Го рявкнул:
— Ладно, нынче раздавай свой довесок, а завтра — чтоб ни-ни!
Фань Чанъюй и сама собиралась давать довесок только нынче: завтра это тушёное мясо она собиралась продавать. И она ответила:
— Само собой.
Тогда резник Го и угомонился.
Покуда ждёшь, пока сами подойдут спросить, мясо расходится туговато. Хоть резник Го и кривился от злости, те, кто хотел было прицениться у него в лавке, при виде его свирепой рожи так и не решались подойти.
Раз уж довесок только на день, Фань Чанъюй решила во что бы то ни стало нашуметь о себе погромче.
Когда народу на рынке прибавилось, она, не мешкая, принялась зазывать:
— Мясо, мясо! Купи цзинь свинины — лян тушёных потрохов в придачу!
Зазыв подействовал: тут же вокруг столпился народ, спрашивая, почём свинина.
Фань Чанъюй и торговалась с покупателями, и сноровисто рубила да резала мясо, к месту делая страдальческое лицо, чтобы уступить пару медяков; не прошло и половины утреннего торга, как свинину в её лавке расхватали почти подчистую — вышло даже лучше, чем она рассчитывала.
Лицо резника Го напротив скисло так, что впору было сравнить с доской из его же нужника.
Фань Чанъюй и бровью не повела: прибрала лавку, сунула ножи в кожаную сумку, закинула за спину, заперла двери и с тугим кошелём за пазухой собралась на скотный рынок — прикупить ещё пару свиней.
Проходя мимо лавки резника Го, она услышала, как тот свирепо бросил:
— Завтра раздашь ещё хоть один довесок — не говори потом, что я, мол, сироту обижаю!
Фань Чанъюй холодно фыркнула носом и не удостоила его ответом.
Завтра она довеска не даст. Она его продаст!
По дороге Фань Чанъюй прикинула в уме: с этой свиньи в девяносто цзиней, за вычетом головы и потрохов, мяса вышло около семидесяти цзиней; если продать всё по цене свежего, нынешняя выручка наберётся с лишком на две связки медяков.
А голову и потроха завтра потушит на продажу — вот и ещё доход!
За вычетом денег, что отдала за свинью, эта свинья принесла чистыми больше связки!
Чувствуя, как оттягивает кошель за пазухой, Фань Чанъюй и зашагала легче; вся досада от придирок резника Го улетучилась за тридевять земель.
Но едва она вышла из мясного ряда и не дошла ещё до скотного торга, как сзади кто-то отчаянно окликнул её по имени:
— Чанъюй! Чанъюй!
Фань Чанъюй обернулась — да это же плотник Чжао, он бежал к ней со всех ног, и на лице у него был написан испуг.
Фань Чанъюй поспешно спросила:
— Что случилось, дядюшка Чжао?
Плотник Чжао никак не мог отдышаться:
— Беги скорее домой, погляди! Твой дядя привёл людей из игорного дома, разнёс у вас дверь и всё вверх дном переворачивает, купчие ищет! Куда нам со старухой, старым костям, его удержать!
> 1. Слова из «Мэн-цзы»: о том, что Небо, готовя человека к великому делу, прежде испытывает его лишениями.
Обновлено: 26.06.2026