Глава 3 — Девушка, что гонит свинью

Наутро Фань Чанъюй отвела Чаннин к тётушке Чжао, а сама, спрятав за пазухой те триста с лишним медяков и серебряную шпильку, вышла из дому. Шпильку родители купили ей в тот год, когда ей впервые закололи волосы по-взрослому, — отдали за неё больше двух лянов¹ серебра. Заложить эту шпильку — и на свинью, считай, наберётся. Она вошла в ломбард. Кто бы мог подумать: хозяин, прищурившись, долго вертел шпильку, а потом выставил три пальца: — Триста медяков. У Фань Чанъюй чуть дух не перехватило. Она вытаращила глаза: — Шпилька из чистого серебра — и всего триста медяков? Хозяин сказал: — Шпилька-то серебряная, да весу в ней немного, и фасон устаревший. Знаю, тяжко тебе живётся, ну ладно: дам тебе пятьсот, больше — никак. — Лян. Ни на медяк меньше не заложу. Хозяин положил шпильку на прилавок: — Тогда забирай обратно. Фань Чанъюй рассчитывала заложить шпильку и купить на эти деньги свинью; вот уж не думала, что у этого жадюги-хозяина так бессовестно собьют цену. Не тратя больше слов, она забрала шпильку и пошла к выходу. Хозяин и сам не ожидал, что девчонка окажется такой упрямой: сказала — не торгуюсь, и впрямь не стала. Пришлось крикнуть ей вслед: — Эй… вернись, вернись, будь по-твоему, лян так лян. Считай, дядя тебя пожалел, себе в убыток беру эту шпильку. С утра пораньше открыл с тобой почин — и то ладно… Из ломбарда Фань Чанъюй вышла с лишним ляном серебра. Чтобы разузнать, почём на рынке идёт тушёное мясо, она первым делом прошлась по той улице, где торговали готовой снедью. Нынче как раз был базарный день; час был ещё ранний, но на рынке уже стало людно: многие деревенские принесли на продажу свои припасы из лесу да гор, а на вырученные деньги закупали к Новому году всё необходимое. Обойдя ряды, Фань Чанъюй приметила, что в лавках с готовым мясом торгуют большей частью жареными курами да гусями; из тушёной свинины ходче всего идут свиная голова и уши, а потроха берут хуже всего. Толстая тётка, заметив, что Фань Чанъюй всё разглядывает её снедь, зазывно крикнула: — Девушка, жареную курочку возьмёшь? Фань Чанъюй спросила: — А почём свиная голова? Толстуха ответила: — Глаз у тебя намётанный, девушка! Эта голова с вечера тушилась, всю ночь в отваре томилась — до чего духовита! Пять медяков за лян, сколько брать будешь? Это выходило пятьдесят медяков за цзинь; но торговцы частенько нарочно заламывают цену повыше, чтобы оставить простор для торга. Чтобы прощупать тётку, Фань Чанъюй нарочно протянула: — Так дорого… Толстуха тут же выпалила: — Под Новый год — где на этом рынке мясо не вздорожало? У меня ещё по-божески! Коли и впрямь надумаешь брать, отдам по девять медяков за два ляна. Фань Чанъюй смекнула, что по такой цене, верно, чаще всего и продают: выходило около сорока пяти медяков за цзинь тушёной свиной головы. Тем же способом она выведала в разных лавках цену на тушёные уши и потроха. Дороже всего шли уши — шестьдесят медяков за цзинь; но с одной свиньи всего два уха, оттого, видать, и редкость в цене. А вот потроха ценились не в пример ниже — двадцать медяков за цзинь. Свиные потроха и так-то едят немногие: богатые брезгуют, а бедняки не умеют их готовить — не доглядишь, и пойдёт от них тяжёлый дух. В мясных лавках этим и не торгуют; а захочешь — меньше чем за десять медяков унесёшь целое ведро. Прикинув всё в уме, Фань Чанъюй вышла с улицы готовой снеди — а дальше начинался мясной ряд, и сбоку от него — скотный рынок. В мясном ряду было шумнее, чем на улице снеди. У семьи Фань тут была мясная лавка на отменном месте; сейчас все прочие лавки стояли открытыми, на колодах и железных крючьях висело мясо, и только её лавка была наглухо заперта, а место у входа уже заняли другие разносчики. На сердце у Фань Чанъюй сделалось горько. Она постояла, глядя на свою запертую лавку, и сказала себе: скоро она её снова откроет. И, спрятав деньги, повернула к скотному торгу. Здесь было куда бестолковее: рядом продавали свиней, овец, коров, лошадей; зазеваешься — наступишь в лепёшку чьего-нибудь навоза, да и пахло прескверно. Торговцы были по большей части пожилые мужчины в коротких холщовых куртках; рядом — привязанные свиньи или овцы, а торгуясь, они сыпали такими словечками, что чужак сразу и не разберёт. Молодая пригожая женщина в этом месте сразу бросалась в глаза. Иные барышники зазывно спрашивали, что ей нужно, но Фань Чанъюй не обращала на них внимания: она прежде ходила сюда с отцом покупать свиней и знала, что у скупщиков добра не выторгуешь. В базарный день нет-нет да и попадались деревенские, что вырастили свинью и не желали отдавать её скупщику за бесценок, а пригоняли на рынок сами; цену они ставили хоть немного, да дешевле барышников. Только Фань Чанъюй, обойдя ряды, ничего по душе не приглядела. По отцову опыту — а резал он свиней больше десяти лет — выбирать надо такую, у которой круп круглый, а хвост толстый и короткий: у такой и кожа толще, и сала больше, мясо выходит наипервейшее. Она уж собралась пройтись в другом месте, как в дальнем углу заметила тощего, дочерна обожжённого солнцем старика. У ног старика стояла откормленная жирная свинья: передние ноги и шея в верёвочной петле — видно, дожидалась продажи. Только свинья была вся в грязи, час был ранний, покупателей на торгу ещё мало, и почти никто не подходил спросить цену. Старик с надеждой вглядывался в прохожих, но зазывать не смел — должно быть, был не из говорливых. Фань Чанъюй подошла и спросила: — Дедушка, почём свинья? Наконец-то кто-то спросил цену; старик заметно оробел и только и сказал: — Дома ждут, чтоб продал её к празднику. Скупщики по дворам дают десять медяков за цзинь, я и пригнал её сам в посёлок, старые кости не пожалел. Возьмёшь, девушка, — отдам по двенадцать. Фань Чанъюй и не думала, что скупщики по дворам сбивают цену так низко: те, что пораньше, заламывали за живую свинью по пятнадцать с лишним медяков за цзинь, и насилу-то их удавалось сторговать до пятнадцати. А цена, что дал старик, была всё равно что нежданная удача. Спасибо, на торгу пока было малолюдно, не то свинью давно бы перехватили. Фань Чанъюй поспешно сказала: — Беру! На торгу были большие весы для взвешивания скота; свинью взвесили — оказалось ровно девяносто цзиней. Фань Чанъюй отдала старику лян серебра да ещё восемьдесят медяков и погнала свинью к дому в западную часть города. В мясном ряду торговля давно уж началась; пойди она сейчас бить свинью да продавать — поспела бы лишь к концу базара, когда народу почти не остаётся, да ещё и цену собьют. Лучше уж нынче вернуться, всё толком приготовить, а наутро забить свинью и принести на продажу. Когда Фань Чанъюй с одной свиньёй вышла со скотного торга и пошла по улице, вид у неё был ещё тот — иные то и дело оборачивались. Хорошо, что Фань Чанъюй была не из робкого десятка: завидев знакомых, она и тут умела залучить покупателя — говорила, что эту свинью завтра забьёт на продажу в лавке, так пусть приходят, не забудут поддержать её делом. Кстати подвернулся повар из ресторана, что прежде частенько брал мясо в лавке её отца, — он как раз закупал припасы. Прослышав, что мясная лавка Фаней наутро снова открывается, и видя, какая упитанная свинья, он тут же заказал двадцать цзиней и оставил двести медяков задатка. Домой Фань Чанъюй возвращалась прямо-таки сияя. Переулок был тесный, она подгоняла свинью бамбуковой палкой, и её зазывные окрики вперемешку с хрюканьем были слышны, почитай, на весь переулок. Кречет с почти белоснежным опереньем взмыл от её дома ввысь. Фань Чанъюй подняла голову и подивилась. Зимой, когда всё под снегом, в деревне нередко видишь, как ястребы да соколы таскают у крестьян кур и кроликов; но в посёлке-то никто их не держит — что забыл этот сокол подле её дома? Дома по обе стороны переулка стояли тесно; их в своё время разом ставили от казны, и у каждого было по два жилья. А в эту пору в одной из горниц в конце переулка мужчина полусидел на кровати у окна, накинув серую, замызганную старую куртку, — и всё равно не мог скрыть благородной породы. У ножек кровати, рядом с жаровней, лежала погасшая тонкая угольная палочка. Его собственная нательная рубаха, та, что лежала у изголовья, была с оторванным углом. Окно было приоткрыто, в комнату задувал холодный ветер, шевеля полы одежды и длинные волосы. Лицо, чистое, как молодой месяц над свежим снегом, — кто же это, как не спасённый Фань Чанъюй мужчина. Шум в переулке заставил его повернуть голову к окну. Пригожая молодая женщина с улыбкой на лице шла по узкому, очистившемуся от снега и льда переулку; на ней была та самая абрикосового цвета куртка с запахом, какую он видел вчера вечером, — словно крошечный тёплый огонёк вдруг вспыхнул на тихом, обветшалом старом свитке. Вот только палкой она подгоняла перед собой… свинью? Хрюканье ещё раз подтвердило, кто перед ним. Лицо мужчины приобрело несколько озадаченное выражение. Он видел учёных барышень из знатных семей, начитанных в стихах и канонах; видел и удалых дочерей полководцев. А вот женщину, что гонит свинью, видел, по правде сказать, впервые в жизни. Та женщина уже подошла к дому, из окна её больше не было видно; но он услышал, как радостно вскрикнула выбежавшая навстречу сестрёнка: — Сестрица, откуда такая большущая свинья? И голос той женщины, полный смеха и задора: — Купила, конечно! Снаружи поднялся гомон — похоже, и соседская тётушка вышла помочь загнать свинью. Мужчина не стал больше вслушиваться в этот шум, прикрыл глаза и задремал: ему нужно было поскорее залечить раны. А Фань Чанъюй ни о чём таком и не подозревала. Загнав свинью в сарайчик за домом и заперев его, она взяла то ведро потрохов, что дали ей вчера у Чэней за работу, и пошла к колодцу за переулком — набрать воды и промыть их ещё раз. Свинина свежа лишь в тот день, когда забита; ту свинью, что она привела, надо было оставить на завтрашнее утро, тушёного мяса из неё уже не успеть. А сегодня вечером она потушит в пряном отваре это ведро потрохов: завтра продавать их отдельно не станет — пустит в довесок к покупке свинины. Возьмёшь у неё цзинь свежей свинины — она даст в придачу лян тушёных потрохов. Обойдя нынче рынок, Фань Чанъюй приметила немало лавок с готовой снедью. Много лавок — значит, много и покупателей; но и выбор у едоков тогда богаче. Начни она вдруг торговать тушёным мясом — не всякий захочет тратиться, чтобы попробовать, вкусно ли у неё; цена ведь известная. Поразмыслив, Фань Чанъюй решила: потроха дёшевы, на довесок-приманку лучше и не придумаешь. Эту снедь за деньги, может, и не всякий возьмёт, а вот даром получить охотников найдётся немало. Так и лавка заново откроется: и покупателей на свинину приманит, и для будущей торговли тушёным мясом славу создаст. Попробуют дармовые тушёные потроха — и узнают, хорош ли у неё отвар; а как начнёт она продавать тушёное мясо, кому понравилось, тот и вернётся купить. Промыв потроха, Фань Чанъюй вернулась домой, засучила рукава и принялась разводить огонь. Налила в котёл воды, собрала всякие пряности, сложила их в чистый холщовый мешочек и вместе с имбирём и чесноком бросила в котёл — варить отвар. На очаге у неё было всё, что нужно: мать была хозяйка дотошная, в еде толк знала, а семья прежде жила справно — обзавестись всем этим было нетрудно. Многим блюдам Фань Чанъюй выучилась у матери, но выходили они у неё так себе; одно лишь тушёное мясо удавалось ей на славу — должно быть, оттого, что с малых лет любила обгладывать тушёные свиные ножки. Когда она взялась резать потроха, то по привычке к забою и рубке костей орудовала широко и размашисто; тяжёлый нож с силой опускался на доску — да так, что и вор, явись он, в страхе бы пустился наутёк. Через пару часов из кухни Фаней поплыл густой дух тушёного мяса; соседи у себя по домам принюхивались, гадая, у кого это так духовито тушится. Запах тянулся ввысь; дома Чжао и Фаней стояли впритык, и в горнице наверху мужчина чуял его особенно ясно. Он сглотнул и тяжело опустил веки. Просто тело слишком ослабло: с тех пор как его ранили, он ни разу не ел толком. > 1. Лян — мера веса, около 50 г; как денежная мера — лян серебра, примерно тысяча медяков.