Глава 36 — Союзник без маски

За эти шестнадцать лет в Великой Инь случалось немало войн, но Цзичжоу они почти не затрагивали. О том, как жестока война, Фань Чанъюй знала лишь по рассказам стариков: ведь воевать — это не только собирать зерно, но и брать в солдаты; сына стариков Чжао когда-то по набору и увели, и он не вернулся. Один старик сказал: — Князь Чансинь поднял в Чунчжоу мятеж, двор послал войско его усмирять, а война и поныне без исхода; по мне, видать, отмерен срок этой Великой Инь, быть смене неба. — Маркиз Воинского Покоя и тот погиб; чем теперь Вэй Янь удержит северо-запад? Кто-то добавил: — Да хоть кто пусть будет государем — лишь бы не отнимали последнее зерно да на войну не гнали. Многие качали головами и вздыхали: — Эти солдаты уже по окрестным сёлам силой выколачивают зерно; а как война кончится, у чиновников и деньги, и власть, а у нас, простых, — разор да скитания… Слушая это, Фань Чанъюй ощутила тяжесть на сердце и сказала Се Чжэну: — Двор воюет в Чунчжоу — не двору ли и снабжать войско? Зачем зерно с народа собирать? В голосе Се Чжэна была насмешка: — Дорога для обозов прервана; иные просто мечутся, как загнанный пёс. Хуэйчжоу прежде был его краем; теперь, оглядываясь, он понимал, что Вэй Янь, должно быть, давно уже его остерегался. Провиант его войску двор всегда отпускал раз в три месяца; своих хлебных амбаров у области не было. Будучи местом расквартирования войск, Хуэйчжоу и по природным условиям был небогат, хлеба не родил в достатке. Стоило прерваться обозной дороге — и это был смертельный удар. Очаг нынешнего мятежа, Чунчжоу, лежал как раз к югу от Хуэйчжоу и перекрыл двору путь подвоза провианта. Когда фронт между Чунчжоу и Хуэйчжоу растянулся, он уже предвидел, что в Хуэйчжоу рано или поздно иссякнет зерно; самый скорый выход — собирать его с народа. Вырвавшись после покушения, он уже задумал связаться с прежними людьми, чтобы те тайно скупили все народные запасы. Когда объявился Чжао Сюнь, закупка зерна стала для него пробным камнем; теперь зерно в руках, Вэй Сюань потерпел в Чунчжоу неудачу, а с народа зерна тоже не собрать. Зная Вэй Яня, он не сомневался: на этого сына тот ласково не глянет. Дать Вэй Сюаню сперва получить от Вэй Яня нагоняй — это, считай, его подарок двоюродному брату накануне настоящей мести. На северо-западе людей нет; Вэй Яню придётся передать чунчжоуский фронт Хэ Цзинъюаню, а тот слывёт полководцем-книжником и не станет творить подлость, пуская солдат грабить народ. Тем более при нынешней славе партии Вэев: пусти он своих людей отнимать у народа зерно — и это снова даст козырь врагам Вэй Яня. С теми двумястами тысячами даней зерна у него хватит времени начать следующий шаг. А что войско вдруг кинулось силой выколачивать зерно — это, верно, его падкий до громких заслуг двоюродный брат, желая отличиться, пока власть над войском окончательно не перешла к другому, удумал такую глупость. Простой люд этих тонкостей не знал; иные, как и Фань Чанъюй, недоумевали: — Шестнадцать лет назад под Цзиньчжоу великий изменник Мэн Шуюань задержал обоз с провиантом и упустил время: наследный принц Чэндэ и генерал Се с сотней тысяч воинов пять дней голодали под Цзиньчжоу, и, когда воины наконец взошли на стены, они уже не держались на ногах от голода, оттого Бэйцзюэ и проломили ворота. А нынче с провиантом опять что стряслось, что с нас шкуру дерут? Имя того, кого винили в поражении под Цзиньчжоу, — Мэн Шуюань, — в Великой Инь всякий готов был предать казни. Тут же кто-то забранился: — Этот Мэн Шуюань заслуживал казни! Генерал Се так его ценил, доверил ему обоз с провиантом — а не задержи он время, разве пал бы принц Чэндэ под Цзиньчжоу, разве хозяйничал бы этот пёс Вэй при дворе столько лет! — Весь род Мэнов вымер — и поделом, воздаяние! — Дай-то бог, чтоб с чунчжоуским провиантом снова не учинил чего обозный начальник! Се Чжэн ещё шестнадцать лет назад знал: смертельной причиной поражения под Цзиньчжоу было то, что провиант запоздал. Обоз тогда вёл старый военачальник в подчинении его отца — Мэн Шуюань; прежние люди отца говорили ему: на свете кто угодно мог предать его отца, но только не Мэн Шуюань. Мэн Шуюань задержал обоз и упустил время вовсе не из измены, а оттого, что по пути свернул выручать сотню тысяч беженцев, окружённых Бэйцзюэ в Лочэне; в итоге беженцев он не спас, и Цзиньчжоу пал. Узнав о гибели его отца, Мэн Шуюань пал на колени лицом к Цзиньчжоу, обнажил меч и покончил с собой. Цзиньчжоуская трагедия со смертью Мэн Шуюаня и завершилась; но и спустя десяток с лишним лет народ при упоминании о нём по-прежнему клял его на чём свет стоит. Отряд солдат уже скрылся; Се Чжэн отвёл взгляд и сказал Фань Чанъюй: — Идём. Но Фань Чанъюй, похоже, в задумчивости смотрела на тех, кто поносил Мэн Шуюаня. Он спросил: — Что такое? Фань Чанъюй, держа Чаннин за руку, поджала губы: — Мэн Шуюань упустил время, спасая сотню тысяч беженцев; не так уж он, верно, и мерзок, как о нём говорят? Голос Се Чжэна похолодел: — Ему был дан приказ доставить провиант; не довёз в срок до Цзиньчжоу — это нерадение. Хватило бы у него уменья и беженцев спасти, и провиант не задержать — заслужил бы всеобщую хвалу. Но он и беженцев не спас, и обоз задержал, отчего Цзиньчжоу пал и сотня тысяч воинов полегла в городе, — вот это и есть непростительная вина. Он поднял взгляд на Фань Чанъюй: — Ты жалеешь этакого неумеху? Фань Чанъюй покачала головой; она не знала ни военного искусства, ни воинских уставов — ей лишь казалось, что Мэн Шуюань в той битве, может, и впрямь главный виновник, но всё же не «великий изменник», как твердит молва, — самое большее «неумеха», как сказал Янь Чжэн. Когда они проходили мимо лавки готового платья, она спросила Се Чжэна: — Плащ у тебя запачкался; купить новый на смену? Забрызганный грязью плащ Се Чжэн уже снял и нёс перекинутым через руку. Он скользнул взглядом по пёстрым тканям в лавке: — Не нужно; солнце вышло, теперь не холодно. Фань Чанъюй сказала: — Тогда ленту для волос? Ту, что я купила, ты, я гляжу, не очень жалуешь — почти не носишь. При этих словах Се Чжэн посмотрел на неё с непонятным выражением. Фань Чанъюй не видела в своих словах ничего такого и, распахнув миндалевидные глаза, встретила его взгляд; в зрачках каждого отражался другой. Только у неё они были ясные и чистые, у него — тёмные и непроглядные. Помолчав, Се Чжэн первым отвёл взгляд: — Да нет, не то чтобы не жалую. Фань Чанъюй сочла это загадкой: раз жалует, отчего же не носит? И сказала: — Ты Нинниан столько всего накупил; выбери и себе новогодний подарок, я тебе куплю! Уголки губ Се Чжэна чуть выровнялись: — Ты же дала мне красный конвертик? Фань Чанъюй сказала: — Деньги-оберег и новогодний подарок — разве одно и то же? Се Чжэн поглядел на неё и сказал: — Для меня — одно. Фань Чанъюй решила, что это отказ, и не стала настаивать. Она глянула на солнце: — Если идти с тобой за бумагой и тушью, а потом к приставу Вану — выйдет поздно; а позже книжная лавка, чего доброго, закроется. Давай так: ты сам сходи за покупками, а я с Нинниан схожу к приставу Вану с поклоном. Купишь — подожди меня у лавки; отнесу подарок и приду с Нинниан за тобой. Се Чжэн кивнул. У развилки они разошлись; перед тем Чаннин ещё усердно помахала Се Чжэну: — Зятюшка, будь осторожен в дороге; купим вкусненького — и тебе возьмём! Се Чжэн приподнял бровь и сказал Фань Чанъюй: — Не нужно, ешьте сами. Фань Чанъюй про себя подумала: звучит так, будто она нарочно его спровадила, чтоб с Чаннин полакомиться. Когда Се Чжэн под её смущённым взглядом скрылся вдали, Фань Чанъюй присела, утёрла крошки боярышника с губ Чаннин и с досадой и улыбкой спросила: — Ах ты, лакомка, чего опять захотелось? Беленький пухлый пальчик Чаннин указал на разносчика, что торговал лепёшками с тростниковым сахаром. Фань Чанъюй прижала ладонь ко лбу: — Идём. Купив лепёшку, Фань Чанъюй зашла в ближнюю винную лавку за кувшином доброго вина: один из двух кусков копчёного мяса для пристава Вана она подарила книжнику, а являться с одним куском было неловко. Кстати, пристав Ван был охоч до вина, так что кувшин пришёлся бы по вкусу. Жил пристав Ван в южной части города; место было не из лучших, но дом — о двух дворах, а в таком захолустье, как уезд Цинпин, такой двор был по карману лишь людям с положением. Когда Фань Чанъюй с Чаннин постучали, открыла старуха-служанка и, узнав, что пришли с новогодним поклоном к приставу Вану, поспешно пригласила их войти. Был уже полдень; те, кто приходил поутру с поклоном, отобедав, почти все разошлись, и, войдя, Фань Чанъюй застала лишь пристава Вана с женой и старую госпожу Ван на кане в восточном флигеле. Старой госпоже Ван было уже за восемьдесят; лицо у неё было не сморщенное, как у деревенских старух, а холёно-округлое, и вид весьма благодушный. Жена пристава Вана была крепка костью, но не казалась грузной; говорили, отец её тоже служил в страже, и она немного владела кулачным боем; лицо у неё было очень приветливое, а в бровях — удаль. — Это, верно, Чанъюй? — Завидев Фань Чанъюй, жена пристава Вана расплылась в улыбке. — Славная девочка; по сложению сразу видно — крепкая, хорошая основа для боевых искусств. Фань Чанъюй с улыбкой поклонилась ей и старой госпоже Ван. В уезде Цинпин когда-то была известная гулящая, которую звали Юйнян. С тех пор девочек в уезде, в чьём имени был знак «юй», никто не звал «Юйнян», а только по имени. Назвать же прямо «Юйнян» значило бы намёком обозвать кого-то гулящей. Чаннин, ухватившись за подол Фань Чанъюй, спряталась за неё и робко, оленёнком, поглядывала на жену пристава Вана. Завидев её, та улыбнулась ещё шире, набрала из лаковой вазочки горсть сладостей и поманила Чаннин: — Маленькая Нинниан, до чего пригожа; иди-ка возьми конфет. Чаннин не посмела сразу подойти и подняла глаза на Фань Чанъюй. Фань Чанъюй сказала: — Госпожа даёт тебе сладости — бери. Только тогда Чаннин подбежала и взяла конфеты; ручки у неё были маленькие, всех не удержать, и жена пристава Вана сама напихала ей сладостей в карманы. Чаннин звонко сказала: — Спасибо, госпожа. Жена пристава Вана со старой госпожой переглянулись и расплылись в улыбке; жена не удержалась, ущипнула Чаннин за розовую щёчку: — Этакая кроха — а до чего понятливая. И с улыбкой посмотрела на Фань Чанъюй: — Это сестра так хорошо воспитала? Фань Чанъюй смущённо улыбнулась: — Вы преувеличиваете. Вести светские беседы она не умела и говорила прямодушно; но эта её прямота как раз и пришлась по душе обеим женщинам — иной раз Фань Чанъюй обронит словцо, а они уже покатываются со смеху, и сама она недоумевала, чему они так смеются. Жена пристава Вана хотела оставить сестёр отобедать и переночевать; Фань Чанъюй, сославшись на то, что Се Чжэн ждёт её у книжной лавки, насилу отклонила это радушие. На прощание пристав Ван сам проводил её до ворот: — Дело твоих родителей, как его принял к себе областной приказ, считается окончательно закрытым. Я было опасался, что родители твои в прежние годы нажили врагов, но раз это разбойники искали карту сокровищ, а карты у тебя в доме теперь нет, то и бояться нечего; живи спокойно в посёлке, а будет нужда — обращайся ко мне. Фань Чанъюй поблагодарила и спросила: — А не знаете ли вы, кто из господ в области ведёт это дело? Пристав Ван был всего лишь мелким приставом в Цинпине и этого не знал; покачав головой, он невольно спросил: — А зачем тебе? Боясь, как бы за гибелью родителей и впрямь не стояло, как говорил Янь Чжэн, многое, и не желая навлечь беду на пристава Вана, она сказала: — Так, ничего, просто спросила. Чтобы дознаться истинной причины гибели родителей, лучше всего было бы зайти со стороны чиновника, ведущего дело. В ту ночь солдаты увезли одного живым; узнай она, что тот показал, — может, и разгадала бы загадку гибели родителей. Когда Янь Чжэн спросил, что она станет делать, если управа солгала, она как раз и подумала о том, чтобы тайно отыскать чиновника, ведущего дело. Разве не так пишут в пьесах и сказах: ухватив за хвост мздоимца, тёмной ветреной ночью проникнуть к нему в дом, застать его одного и сторговаться — либо за деньги, либо выведать у него нужное. Узнай она только, кто ведёт дело, — а уж время выискать его прегрешения у неё найдётся. Когда Фань Чанъюй с Чаннин почти дошли до ворот, жена пристава Вана с двумя красными конвертиками поспешно нагнала их: — Возьми эти деньги-обереги! Один конвертик был даже не до конца заклеен — видно, готовила второпях. Фань Чанъюй не смогла отказаться — жена пристава силком сунула их ей за пазуху. Выйдя за ворота, Чаннин раскрыла конвертик и, высыпав содержимое, радостно показала Фань Чанъюй: — Сестрица, серебряные слиточки! И в конвертике для Фань Чанъюй были два слиточка. Сжимая первый красный конвертик, что она получила после смерти родителей, Фань Чанъюй оглянулась на дом Ванов; от этой заботы пристава Вана и его жены на душе у неё стало непросто. Чаннин протянула слиточки сестре: — Сестрица, возьми. И карманы её, и поясной кошелёк уже были набиты сладостями от жены пристава Вана — слиточки девать было некуда. Фань Чанъюй взяла их: — Тогда сестра пока спрячет; вернёмся домой — положу в твою шкатулку. У Чаннин была особая шкатулка для новогодних денег; правда, два месяца назад, чтобы справить родителям похороны, она отдала и эту шкатулку, и теперь копила заново. Услышав это, Чаннин радостно протянула «угу». На этой улице открытых лавок было мало, разносчиков и того меньше; лишь несколько ребятишек играли на дороге. Должно быть, слух о реквизиции зерна уже дошёл до уезда Цинпин; в чайных и винных лавках, заговорив о нынешней войне в Чунчжоу, поминали и битву под Цзиньчжоу шестнадцатилетней давности. Наслушавшись взрослых, дети в игре «поймай злодея» снова сделали «Мэн Шуюанем» того, кого ловят. В такой игре заводила обычно — герой, а вечно гонимый и забитый ребёнок играет Мэн Шуюаня, и, когда его ловят, заводила с другими детьми его толкает и обижает. Услыхав, как дети с криком гонят того, кто играет Мэн Шуюаня, Чаннин тоже подняла голову и сказала Фань Чанъюй: — Мэн Шуюань — великий изменник. Фань Чанъюй чуть сжала руку сестрёнки: — Нинниан, в такие игры играть нельзя, поняла? Чаннин спросила: — Почему? Фань Чанъюй терпеливо объяснила: — Эти дети под видом игры просто обижают того, кто играет Мэн Шуюаня; Нинниан не должна им подражать. Только тогда Чаннин кивнула. Фань Чанъюй поправила ей мягкие прядки на лбу: — Прежде и родители не любили, когда дети так играют. Чаннин тут же сказала: — Нинниан не будет, как они! Фань Чанъюй с улыбкой потрепала её круглую головку, а мысли её унеслись далеко. С малых лет она была крепкой, среди ровесников слыла силачкой; мальчишек на два-три года старше она поколачивала так, что те с плачем бежали жаловаться родителям. Её родители всегда убеждали по справедливости: провинилась — накажут; права — заступятся и разберутся с обидчиком. Но один лишь раз, когда она играла с другими детьми в «поймай злодея», ребёнок, что играл Мэн Шуюаня, был сбит другим, неосторожным, упал и разбил лоб; родители пострадавшего обошли все дворы, ища управы. В тот раз Фань Чанъюй никого не толкала и не обижала вместе с другими того, кто играл Мэн Шуюаня. Но, услыхав, что она ходила играть в эту игру, мать вдруг расплакалась, а отец сильно рассердился и поставил её на колени во дворе на полдня. Фань Чанъюй долго думала и решила, что родителям не по душе, что она пошла со всеми притеснять слабого. В тот вечер, когда она вернулась в комнату, у матери всё ещё были опухшие глаза; та велела ей пообещать, что больше никогда не станет играть в «битьё великого изменника Мэн Шуюаня». Фань Чанъюй всё время мучилась виной: никогда прежде она не видела, чтобы мать так горько плакала, — значит, она её разочаровала. Оттого, услыхав, как сестрёнка вслед за детьми называет Мэн Шуюаня великим изменником, она, боясь, что Чаннин дома станет играть в это с детьми из переулка, и поспешила её упредить. И как нарочно: выйдя от пристава Вана и плохо зная городские улицы, Фань Чанъюй, расспросив дорогу к книжной лавке, изрядно поплутала и, проходя мимо здешнего «Терема Благоуханий», столкнулась с Юй Цяньцянь. Юй Цяньцянь была в большой куртке, отороченной мехом белой лисы, с тонкой золотой вышивкой по вороту и рукавам, с ровной чёлкой надо лбом, отчего лицо её было точно блюдо из белого нефрита — ни дать ни взять незамужняя барышня. Похоже, она собиралась садиться в повозку; перед ней стояли несколько человек, похожих на управляющих, и, кланяясь, слушали её распоряжения. Отдав распоряжения, Юй Цяньцянь подняла голову и увидела Фань Чанъюй, что вела за руку фарфоровую куколку-девочку; она обрадовалась: — Я как раз собиралась ехать в посёлок к тебе, а ты вот — прямо у дверей лавки! Фань Чанъюй с улыбкой поздравила её с Новым годом и спросила: — Хозяйка искала меня по делу? Юй Цяньцянь сказала: — Завтра у меня большое дело, без твоей помощи никак! --- Самая большая книжная лавка уезда и в первый день года торговала как обычно. Когда Се Чжэн вошёл, хозяин, перебирая костяшки счётов, спросил: — Что желает господин? С пальцев Се Чжэна свесилось нефритовое кольцо на шнурке; увидев его, хозяин разом сделался почтителен, согнулся в поклоне и сделал приглашающий жест: — Прошу господина наверх, побеседуем. Хозяин провёл Се Чжэна в отдельную комнату наверху; на столике у окна из жёлтой груши стояла белая фарфоровая ваза с узким горлышком, в неё была наискось воткнута ветка красной сливы, готовой вот-вот раскрыться, и на фоне резного окна и мелкого снега в этом была своя поэзия. — Подождите немного, дорогой гость, я тотчас позову хозяина. — Когда хозяин лавки вышел, как раз вошёл слуга с чаем. Вэй Янь был большой знаток чайного дела, и Се Чжэн, воспитанный им шестнадцать лет, кое-что в чае смыслил. Поданный чай — по одному аромату не уступал дворцовым подношениям. Он опустил взгляд на красную сливу в белой вазе и дважды легонько постучал длинным пальцем по крышке чашки. Вскоре дверь отворилась, и вошёл Чжао Сюнь; на его щегольском лице была деланая улыбка: — Не знал о визите маркиза, не встретил как должно. — Господин Чжао любезен. Се Чжэн сидел в кресле в небрежной позе, и в его тоне была властность хозяина, перед которым гость невольно чувствует себя ниже. Чжао Сюнь сказал: — То, что маркиз мне поручил, я уже тайно велел исполнить; будьте покойны — даже если солдаты станут дознаваться, ничего не найдут. Се Чжэн поднял взгляд: — Есть ещё одно дело для твоих людей. — Какое? — О том, что Вэй Сюань в Цзичжоу пустил солдат грабить зерно, немедля донести Хэ Цзинъюаню; а в столице раздуть, что при этой реквизиции забили насмерть безвинных людей, и обрушиться с осуждением на партию Вэев. Чем громче ропот в народе, тем действеннее обличения цензоров при дворе. Услыхав, что речь снова о том, чтобы прижать партию Вэев, Чжао Сюнь поспешно поклонился: — Сейчас же велю исполнить. Но, подняв голову, увидел, что Се Чжэн с лёгкой усмешкой смотрит на него. Чжао Сюнь, помедлив, спросил: — Отчего маркиз так на меня глядит? Се Чжэн пригубил чай: — «Снежные почки с гор Цинчэн» — берут лишь один листок с почкой, идут к императорскому столу; не думал, что в такой дыре, как уезд Цинпин, доведётся отведать столь добрый чай. Чжао Сюнь сказал: — Я человек торговый, добыл это редкое за немалые деньги; узнав, что прибудет маркиз, как же не поднести. Уголок губ Се Чжэна опустился: — Обычному торговцу не под силу так чисто, не оставив следа, скупить двести тысяч даней зерна, чтобы местные власти ничего не заметили. При таком-то богатстве твоей семьи, желай ты лишь отомстить Вэй Сюаню, при дворе есть на кого опереться — партия Великого наставника Ли. Раз уж ты с такими хлопотами разыскал меня, то не столько хочешь моей рукой свести свою месть, сколько метишь на моё влияние среди ста тысяч хуэйчжоуских воинов. Его миндалевидные глаза держали неудачливого «торговца», точно волк, что стоит против гиены: — Тебе нужна военная власть в моих руках. Раз уж мы в союзе, я не люблю союзников, что прячутся за недомолвками. Чжао Сюнь помолчал пару мгновений, а потом вдруг рассмеялся и, оставив прежнюю заискивающую повадку, сел напротив Се Чжэна: — И впрямь от глаз маркиза ничего не укроется.