Фань Чанъюй насилу переждала тот едкий дым; поморгав и выжав выступившие слёзы, она почувствовала себя легче, а подняв голову, увидела, что Се Чжэн с непонятным выражением смотрит на неё. Она похлопала себя по макушке:
— У меня в волосах зола?
Ветер был сильный, и на голову и плечи ей и впрямь насело немало пепла от поминальной бумаги.
Се Чжэн опустил взгляд и кивнул.
Фань Чанъюй принялась наспех отряхиваться, но пепел от этого лишь размазался липкой грязью.
Увидев это, Чаннин подбежала на коротких ножках и, надув щёки, сказала:
— Нинниан подует.
Фань Чанъюй наклонила голову, давая сестрёнке сдуть пепел с макушки, но Чаннин была мала, силёнок не хватало, и дочиста сдуть не выходило. Тогда Чаннин потянула Се Чжэна за рукав и, задрав голову, попросила:
— Зятюшка, подуй.
Се Чжэн посмотрел на Фань Чанъюй: она присела на корточки, давая сестрёнке стряхнуть с её головы пепел; с его места как раз видны были полоска её белой шеи и половина тонкого лица, а у краешка губ — кроткая улыбка, потому что она говорила с сестрой.
Услышав, что Чаннин просит Се Чжэна сдуть пепел, Фань Чанъюй уже подняла голову:
— Да почти всё стряхнули, пойдёмте…
Но последнее слово застряло у неё в горле.
Се Чжэн поднял руку и принялся осторожно, прядь за прядью, снимать с её волос пепел и золу; рука его была лёгкой, едва касаясь волос, но от этого лёгкого касания по ней пробежало щекочущее чувство, и Фань Чанъюй на миг застыла.
Это было совсем не то, что когда она отряхивалась сама, но в чём разница, она сказать не могла.
Сняв с её волос последнюю крупицу пепла, Се Чжэн убрал руку:
— Готово.
Встретив его чёрные, непроницаемые глаза, Фань Чанъюй сухо сказала:
— Спасибо.
С могил они вернулись к полудню; Фань Чанъюй потушила свиную ножку, нарезала блюдо копчёной колбасы, разогрела заранее приготовленную тушёную свинину и под конец поджарила тарелку сушёных овощей — снять оскомину; так втроём кое-как и пообедали.
Эти сушёные овощи делают в пору сбора зелени: ошпарят, высушат и запасают; в посёлке таким умением владел каждый двор — говорят, способ придумали в голодные годы, чтобы сберечь побольше съестного.
Против свежей зелени в сушёных овощах было больше глубокого, тёплого аромата; размочишь в воде, нарежешь, обжаришь в масле с имбирём и чесноком — и духовитее мяса.
К концу трапезы мяса осталось почти половина, а тарелка сушёных овощей опустела начисто.
Большая чашка свежей мясной нарезки с потрохами у клетки кречета тоже была подчищена до дна; сам он, прищурив бусины глаз, клювом перебирал перья, что у очага стали серовато-тусклыми.
Убрав посуду, Фань Чанъюй достала загодя купленную красную бумагу для парных надписей и фонари и принялась хлопотать.
В канун Нового года наклеить парные надписи и повесить большой красный фонарь — обычай непременный.
Кисти, тушь, бумага и тушечница были в комнате Се Чжэна; со стопкой бумаги для надписей Фань Чанъюй постучала в его дверь.
На столе была расстелена бумага, тушь в щербатой тушечнице растёрта; он, как и следовало ожидать, снова сидел за хромым столом и что-то писал.
Когда его холодный взгляд скользнул по ней, Фань Чанъюй, почесав в затылке, не без нахальства сказала:
— Это… а ты умеешь писать парные надписи?
Чаннин, как хвостик, тоже высунула из-за двери полголовы, и глаза её сложились двумя полумесяцами:
— Зятюшка напишет надписи!
Се Чжэн отложил недописанный лист в сторону, освободил место на столе и сказал:
— Давай сюда.
И Фань Чанъюй с бумагой и хвостиком-Чаннин протиснулась в комнату.
Расстелив бумагу, Се Чжэн обмакнул кисть в густую тушь; в тушечнице её осталось немного, и он, чуть повернув голову, сказал Фань Чанъюй:
— Разотри мне ещё туши.
Фань Чанъюй что-то хотела сказать, но, видя, что он уже вывел на бумаге первый размашистый знак, не посмела помешать; глянув на брусок старой туши, она взяла его и с силой принялась растирать в тушечнице.
Когда туши на кисти Се Чжэну стало не хватать и он хотел обмакнуть ещё, то, увидев в тушечнице целую чёрную лужу, помолчал и сказал:
— Многовато.
Какое там многовато — на одну пару надписей она извела чуть не полбруска.
Он невольно глянул на её руку.
И, вспомнив про её силищу, успокоился.
Фань Чанъюй смущённо протянула:
— Я хотела спросить, сколько растирать…
Грамоте она была обучена — мать бамбуковой лозой кое-как заставила её выучиться писать, но почерк у неё был ужасный; кисть, тушь, бумага и тушечница дороги, и сама она тушь растирала редко: когда мать гоняла её упражняться, тушь растирала мать и стояла над ней, так что сколько её надо, Фань Чанъюй и не знала.
Се Чжэн, похоже, уже свыкся с подобным:
— Лишняя — не беда, жаль только, что пропадёт зря.
Глядя на сточенный наполовину брусок, Фань Чанъюй тоже стало жаль.
Подумав, что у тётушки Чжао, верно, тоже нет купленных надписей, она сказала:
— Тогда напишем пару и тётушке Чжао! А оставшейся тушью — ещё несколько, на двери каждой комнаты по паре, на счастье!
Се Чжэн впервые слышал, чтобы парные надписи клеили этак; красивые брови его сошлись, а потом он нашёл это забавным, и в груди шевельнулось что-то светлое, чего он и сам не понимал.
При первой встрече она показалась ему грубой; но теперь он чувствовал: за этой грубостью — буйная, неукротимая жизненная сила.
Точно дикая трава в поле: никто за ней не ходит, а она одной упрямой силой тянется вверх — пробивает мёрзлую землю, рассекает камень, пережидает лютую зиму, переносит зной; и какие бы ветры, иней или ливни ни хлестали пробившийся росток, корни всё глубже уходят в толщу земли, без устали питая его, чтобы он тянулся к небу.
Он глянул на женщину, что, подпирая ладонью подбородок, сидела сбоку у стола и смотрела, как он пишет, и, обмакнув кисть в густую тушь, продолжил выводить вторую строку надписи.
Снежинки залетали в приоткрытое окно; ветер шевелил его широкий рукав и длинные волосы Фань Чанъюй; когда он заканчивал черту, она придвинулась взглянуть, и прядь её волос как раз скользнула по тыльной стороне его руки.
Движение кисти сбилось, и под надписью упала капля туши.
Фань Чанъюй охнула и с досадой сказала:
— Я тебе помешала?
Се Чжэн отвёл взгляд:
— Нет, туши лишку набрал.
Фань Чанъюй с сожалением смотрела на надпись:
— Жаль; до чего хорошо написано. Ну ничего, наклеим на дверь нашей с Чаннин комнаты!
Се Чжэн поднял глаза:
— Тебе нравится?
Фань Чанъюй кивнула; разглядывая надпись, она прочла вслух:
— «Растает лёд — и жилы родников встрепенутся; сойдёт весь снег — и травы прорастут ростки». Чуть растают лёд и снег — и всходит весенняя трава; мне по душе такой смысл.
И с улыбкой сказала Се Чжэну:
— Матушка моя, когда писала надписи для дома, тоже не любила те, что продают на рынке, — где сплошь «счастья да удачи».
От её улыбки Се Чжэн на миг сбился; не ответив, он опустил глаза, взял кисть и несколькими штрихами обвёл то место, где упала капля, — и клякса, было испортившая всю надпись, превратилась в полную настроения картинку дикой травы.
Фань Чанъюй с сестрёнкой в один голос ахнули, не скрывая восторга.
Фань Чанъюй взяла надпись и принялась её разглядывать:
— Ты и рисовать умеешь?
Се Чжэн сказал:
— Самую малость.
Фань Чанъюй смотрела на пучок налитой жизнью травы под надписью:
— И этого довольно.
И, ещё раз глянув на него, сказала:
— Шёл бы ты на улицу торговать каллиграфией да картинами — по-моему, тоже немало бы заработал!
При его-то лице и кисти наверняка нашлась бы тьма девиц, готовых купить его картины!
Уголки губ Се Чжэна, было приподнявшиеся от её похвал, на последних словах снова опустились.
Он сказал:
— Я не пишу то, что мне не по душе.
Фань Чанъюй знала его несносный нрав и такому ответу не удивилась; она смотрела, как он выводит верхнюю поперечную надпись.
Он написал четыре знака: «Сквозь стужу — к весне»; почерк был твёрдый и сильный, словно тоже нёс в себе упорство и буйство травы, что пробивает землю.
Надпись и без того очень нравилась Фань Чанъюй, а с этой поперечной — и того больше.
Чтобы всё было в лад, Се Чжэн и на поперечной надписи, и на верхней строке набросал несколько травинок.
Фань Чанъюй радостно разложила готовые надписи на стоявшем рядом шкафу — сушиться.
На этой надписи кляксы уже не было, а купленной бумаги хватало лишь на три пары; Фань Чанъюй хотела написать пару и тётушке Чжао и тут же решила: эту наклеит на свои ворота.
Старикам Се Чжэн написал благопожелательную пару — о счастье, долголетии и здравии.
Когда он выводил последнюю пару, Чаннин, цепляясь обеими руками за стол и привстав на цыпочки, вытянула шею:
— Нинниан тоже хочет писать.
Рассудив, что эта пара всё равно для себя, Фань Чанъюй отыскала бумагу для поперечной надписи, попросила Се Чжэна придумать пару, а когда он записал, рука об руку повела сестрёнку переписывать.
Они с Чаннин вывели поперечную надпись, а верхнюю строку Фань Чанъюй написала своими каракулями.
Хоть знаки и вышли неуклюжими, Фань Чанъюй осталась вполне довольна.
Она сунула кисть обратно в руку Се Чжэна:
— Нижнюю строку напиши ты.
Глядя на её знаки, что чуть не вылезали за края бумаги, Се Чжэн помолчал и написал нижнюю строку бешеной скорописью — так они стали меньше резать глаз.
Он нарочно выбирал такие начертания, чтобы знавший его руку не узнал почерк.
Фань Чанъюй уже собиралась на том и закончить, но Чаннин неведомо когда улизнула за дверь и притащила из главной комнаты кречета; с сияющими глазами она сказала Фань Чанъюй:
— Оттисни и лапку сокольчика!
Держала она его особо: одной пухлой ручкой за брюшко, другой ухватив за шею, — мол, не послушается, так за шею и поднимет.
Се Чжэн встретил испуганно-беспомощный взгляд кречета, и на душе у него стало непонятно.
Эти две сестры, похоже, и впрямь родные.
Фань Чанъюй погладила перья на лбу кречета, подумала и сказала:
— Ладно!
Подвинув тушечницу, она обмакнула в неё лапу кречета и оттиснула за поперечной надписью Чаннин соколиный след.
Память о шлепке по лбу была ещё свежа, и кречет, прижав крылья, не смел шевельнуться, лишь таращил бусины глаз — растерянно и жалостно.
Оттиснув след, Фань Чанъюй влажной тряпицей стёрла тушь с лапы и сказала Чаннин:
— Неси обратно.
Чаннин радостно отнесла кречета в главную комнату и посадила в клетку.
А Фань Чанъюй сходила на кухню за остатками рисового отвара с обеда, сперва наклеила на дверной косяк главной комнаты надпись, что сделали втроём — да с соколом, — и лишь потом с отваром вышла наклеить ту пару «Сквозь стужу — к весне».
Старики Чжао, услыхав, что Се Чжэн написал и им, вышли поглядеть, как Фань Чанъюй клеит новые надписи, и расплылись в улыбках.
Проходившие по переулку соседи, увидев это, подивились:
— Чанъюй, твой муж и надписи писать умеет?
Тётушка Чжао, не желавшая, чтобы из-за Сун Яня на Фань Чанъюй смотрели свысока, тут же подхватила:
— А то! Парень грамотный; вы гляньте на эту руку — лучше, чем те надписи, что на рынке продают!
В таком захолустье знать несколько знаков уже считалось умением; и даже не выйди в сюцаи, а пройди хоть в начальные книжники — при сватовстве держался бы куда выше других.
Та женщина закивала:
— Не хуже тех, что в прошлые годы писал нам Сун Янь; вот уж Чанъюй умеет мужа выбрать!
И с улыбкой сказала Фань Чанъюй:
— А не напишет ли твой муж и для тётушки пару?
Прежде каждый Новый год Сун Янь ставил на рынке лоток и писал людям надписи в приработок; соседям по переулку он писал даром — приноси только красную бумагу; правда, за помощь ему обычно что-нибудь да дарили в знак благодарности.
В этом году Суны переехали, и заказать надпись стоило бы с десяток медяков, готовые тоже недёшевы, и в большинстве дворов переулка надписей не было.
Вспомнив несносный нрав Се Чжэна, Фань Чанъюй мягко отказала:
— Простите, тётушка, бумаги для надписей у нас больше не осталось.
Но та прямо сказала:
— У тётушки с прошлых лет красная бумага ещё есть!
Се Чжэн неведомо когда появился у ворот; завидев его, женщина с улыбкой спросила:
— Муж Чанъюй, не выберешь ли времечко написать тётушке пару?
«Муж Чанъюй» — это ещё что за обращение?
Фань Чанъюй, боясь, как бы его острый язык не сказал чего язвительного, уже хотела снова за него отказать, но услышала:
— Несите бумагу.
Фань Чанъюй опешила; а та женщина, получив такой ответ, обрадовалась и тут же повернула к дому:
— Погоди, тётушка сейчас за бумагой сбегает!
Будто боялась, что Се Чжэн в следующий миг передумает.
Подумав, что он согласился, должно быть, опять же ради неё, Фань Чанъюй, войдя во двор, не удержалась:
— Если не хочешь, не неволь себя.
Се Чжэн равнодушно поднял взгляд:
— А когда это я сказал, что не хочу?
Фань Чанъюй осеклась.
А кто это давеча говорил, что не пишет картин не по душе?
Ну ладно; то картины, а написать несколько знаков — не беда; это она лишнего надумала.
Вскоре та тётушка явилась с красной бумагой, и не одна — за ней шли ещё несколько женщин и старух, тоже с бумагой.
Все, завидев Фань Чанъюй, улыбались:
— Слыхали, муж твой надписи пишет; у тётушки нынче надписей ещё нет, вот мы и набрались наглости — вместе пришли.
Все знали, что кисть, тушь и бумага дороги, и пришли не с пустыми руками: у кого дома мололи доуфу — принесли чашку доуфу; кто сам делал козинаки из воздушного риса — завернули несколько штук и, войдя, тут же совали Чаннин — на лакомство.
Глядя на пришедших с подарками, Фань Чанъюй не знала, что делать: и отказать неловко, и за Се Чжэна согласиться — тоже; оставалось лишь взглянуть на него.
Он уже перенёс кисть, тушь и тушечницу из южной комнаты в главную и, поймав её взгляд, ровно сказал:
— Присаживайтесь, тётушки.
Это значило — согласен; и Фань Чанъюй усадила всех греться у очага.
Се Чжэн писал надписи не сразу: сперва расспрашивал, какого смысла пожелание хотят, и лишь потом брался за кисть.
Среди летящего снега движения его кисти были неспешны и сдержанны.
Жившая в конце переулка старушка, когда дошёл черёд писать ей, видно, не знала, как выразить, чего хочет; говорила невнятно, с местным выговором, путано и сбивчиво.
Но на лице Се Чжэна не было и тени досады; чтобы расслышать, он даже чуть склонял голову и подставлял ухо.
Сидя у очага, Фань Чанъюй даже удивилась: в её представлении он был крутого и гордого нрава, а тут, оказывается, есть в нём и такая мягкая, учтивая сторона.
Написав пару, он прочёл её старушке вслух и растолковал смысл; та закивала, и морщинки на её лице разгладились от улыбки.
Подперев ладонью подбородок, Фань Чанъюй смотрела на это и, сама не зная отчего, улыбнулась.
Се Чжэн вдруг поднял взгляд — и встретился с её смеющимися глазами.
Сердце у Фань Чанъюй дрогнуло, улыбка застыла, и она молча отвернулась к огню.
Прослышав, что Се Чжэн пишет надписи, молва от одного к десяти привела к нему чуть не весь переулок; стучать в дверь перестали лишь к вечеру, а стол был завален всякой снедью и лакомствами, что приносили в благодарность.
Видя, что, сев у очага, Се Чжэн исподтишка разминает запястье, Фань Чанъюй поддела:
— Что, рука затекла?
Се Чжэн лишь ответил:
— Ничего.
Фань Чанъюй про себя хмыкнула: вот же упрямец на язык.
Завечерело; она зажгла большой красный фонарь, чтобы повесить во дворе.
Прежде это всегда делал отец; опыта у Фань Чанъюй не было, шест она взяла короткий и повесить не смогла; она позвала:
— Нинниан, вынеси-ка мне скамейку.
Чаннин сидела у дверей и ела козинак: откусит, отломит крошку и кинет к ногам — пусть и кречет поклюёт.
Услыхав, она крикнула в дом:
— Зятюшка, помоги сестрице со скамейкой — фонарь повесить!
Фань Чанъюй хотела было сказать, что эта малышка всё ловчее командует, как из дома вышел Се Чжэн.
Скамейки в руках у него не было; подойдя, он самым естественным образом принял у Фань Чанъюй шест, и ладонь его слегка скользнула по тыльной стороне её руки — как тогда, в сосняке, когда он учил её приёмам; только теперь к его свежему холодному запаху примешивался лёгкий аромат засахаренной корки.
— Повесил, — сказал он, подвесив фонарь под карниз. Он отступил на шаг, и аромат корки отдалился.
Фань Чанъюй стало не по себе, и она сухо выдавила «спасибо».
На ужин была недоеденная за обедом тушёная свиная ножка и принесённые соседями в благодарность домашние праздничные блюда; Фань Чанъюй разогрела несколько из них, а над очагом поставила небольшой котелок: нарезала свежего мяса, доуфу и зимних побегов бамбука, выложила блюдце тушёных потрохов, в нарезанную нежную свиную печень вбила яйцо, размешала — и варила всё это прямо за столом.
Такой котелок она приметила в «Тереме Благоуханий», когда помогала там с тушёным: его часто заказывали гости.
Она полюбопытствовала, что это, и повар Ли сказал, что блюдо это придумала сама хозяйка Юй; есть оно и в других ресторанах, но вкусом далеко уступает «Терему Благоуханий».
В канун Нового года и в первый день «Терем Благоуханий» тоже закрыт, и хозяйка Юй дала ей несколько застывших плиток красного масла для котелка — взять домой к празднику.
Как делают эти застывшие плитки, Фань Чанъюй не знала; внутри были и сычуаньский перец, и лавровый лист, и бадьян; распущенные в кипятке, они превращались в котёл красного, лоснящегося отвара, и мясо в нём выходило вкуснее даже той огненной похлёбки, что она варила прежде.
Только остро было; Чаннин и хотелось, и боялась остроты — к концу у неё даже губы распухли.
И Фань Чанъюй нашла котелок до того ядрёным, что остроты было не вынести; она достала кувшин рисового вина и уже налила Се Чжэну чашку, как вспомнила, что он ранен.
Она забрала его чашку себе:
— Забыла, тебе с твоими ранами нельзя.
По запаху Се Чжэн понял, что вино некрепкое, и сказал:
— Рисовое — не беда.
Но Фань Чанъюй и слушать не стала, налила ему тёплого чая:
— Лекарь сказал, до выздоровления тебе ни капли.
Чаннин жадно поглядела на чашку Фань Чанъюй:
— Нинниан тоже хочет.
Фань Чанъюй и ей налила тёплого чая:
— Детям вина нельзя; пей чай вместе с зятюшкой.
Се Чжэн безмолвно взглянул на чашку.
Котелок был и впрямь жгуч, но затягивал; к концу Фань Чанъюй пила рисовое вино уже почти как воду.
Губы горели; потянувшись было налить ещё, она обнаружила, что незаметно для себя выпила бо́льшую часть кувшина.
Фань Чанъюй опешила:
— Как же это я столько выпила…
И тут же утешилась:
— Ничего, от этого вина, верно, не хмелеют.
Лицо у неё уже раскраснелось, но и Се Чжэн с Чаннин от острого котелка раскраснелись тоже.
Се Чжэн не знал, сколько она может выпить; видя, как лихо она пьёт, решил, что много, и теперь не мог понять, отчего у неё румянец — от остроты, от хмеля или от того и другого.
Он подвинул к ней чайник:
— Выпей чаю, разгони хмель.
Фань Чанъюй соображала уже туго; долго думала и заключила: он, кажется, смеётся над её слабой головой?
Она упрямо налила себе ещё чашку вина и с напускной свирепостью заявила:
— Голова у меня крепкая! Отец мой целый кувшин сивухи выпивал, а я — полкувшина; что мне это рисовое!
Се Чжэн на глазах у себя увидел, как она запрокинула чашку, выпила залпом — и миндалевидные глаза её всё сужались и сужались, пока она не уронила голову на низкий столик и не уснула.
Се Чжэн молча смотрел на неё.
А малышка была из тех, кого после еды сразу клонит в сон: обнимая подаренный сестрой красный конвертик, она давно уже ровно дышала.
И вышло, что в эту новогоднюю ночь, что встречают бдением, бодрствовал один Се Чжэн.
Фонарь под карнизом укрывал кружащийся снег тёплым светом; вдали в переулках кто-то взрывал хлопушки.
Се Чжэн смотрел на крепко спавшую за столиком женщину; половина её лица в свете огня была румяной, и от одного взгляда казалось, что коснись её пальцем — и под ним будет тепло и мягко.
Он тихо смотрел на неё, потом отвёл взгляд, взял кувшин, налил себе чашку и, полусогнув одну ногу и положив на колено руку, в небрежной позе пригубил вино и стал глядеть на снег за дверью.
То ли оттого, что близко был очаг, то ли оттого, что тёплым был свет фонаря под карнизом, но в этот миг на душе у него было спокойно как никогда.
На шестнадцатый год после битвы при Цзиньчжоу он наконец снова узнал, каково это — встречать Новый год.
Полкувшина он выпил глоток за глотком, и в глазах его не было и тени хмеля.
В полночь над посёлком взорвались огни фейерверка; он глянул на женщину по ту сторону столика, что на эти звуки лишь пробормотала что-то во сне и снова крепко уснула, и тихо сказал:
— С Новым годом.
Обновлено: 26.06.2026