Глава 2 — Человек, потерявший всё

Глаза были чёрные, как тушь, но ни тени чувства в них не читалось; чуть приподнятые уголки придавали взгляду природную холодную отчуждённость. Едва он открыл глаза, Фань Чанъюй снова невольно залюбовалась. Кашлянув для приличия, она спросила: — Очнулся? Мужчина не ответил. Видя, как сильно потрескались его губы, Фань Чанъюй решила, что он тяжело ранен, во рту у него пересохло и говорить не хочется, и спросила: — Воды хочешь? Он медленно кивнул и наконец заговорил: — Это ты меня спасла? Голос был хриплым, точно песок проскрёб по треснувшему гонгу, — и совсем не вязался с его лицом, чистым, как молодой месяц над свежим снегом. Фань Чанъюй подошла к столу, налила ему чашку воды и подала: — Я увидела, как ты лежишь в снегу за околицей, и принесла на спине. А с того света тебя вытащил дядюшка Чжао. Помолчав, она добавила: — Ты сейчас живёшь у него. Он прежде был лекарем. Хоть и коновалом. Мужчина через силу сел. На тыльной стороне руки, которой он принял щербатую глиняную чашку, живого места не было — сплошь ссадины. Сделав несколько глотков, он прикрыл губы и зашёлся тихим кашлем; растрёпанные волосы упали, открыв подбородок, отчего тот показался ещё бледнее. Фань Чанъюй сказала: — Пей помедленнее. Гляжу, ты нездешний. Я ведь не знала ни имени твоего, ни откуда ты, потому и не стала заявлять властям. На Тигриной развилке на тебя напали разбойники? Он унял кашель, опустил глаза — и большая часть лица утонула в тени, куда не доставал свет свечи: — Моя фамилия Янь, имя — Чжэн. На севере война. Я бежал от неё из Чунчжоу. Линьань был всего лишь маленьким посёлком в области Цзичжоу. Фань Чанъюй за всю жизнь и из Цзичжоу-то не выезжала, в нынешних делах державы разбиралась плохо, но осенью власти один раз собирали с народа зерно — должно быть, как раз на войну. Веко у неё дёрнулось. Бежал от войны, да ещё совсем один, — значит, дома почти наверняка случилась беда. Она спросила: — А родные у тебя остались? При этих словах пальцы мужчины, сжимавшие чашку, побелели от напряжения. Он долго молчал и лишь потом хрипло выдавил несколько слов: — Никого. Так и есть — семья погибла. Фань Чанъюй сама только что пережила смерть отца и матери и понимала, каково ему сейчас. Поджав губы, она сказала: — Прости. — Ничего, — отозвался мужчина, но почему-то снова закашлялся, будто в горле застряла кровь. Кашель делался всё сильнее, он не удержал чашку, и та, упав, разбилась о пол; казалось, он вот-вот выкашляет вон все внутренности. Фань Чанъюй на миг растерялась, но, опомнившись, кликнула тётушку Чжао и шагнула к нему — постучать по спине, помочь отдышаться. На теле у него было множество рубленых и колотых ран; от лопаток до самой груди всё было в бинтах, и, чтобы не давить на раны, он лишь свободно накинул просторную нательную рубаху. Сейчас, в этом надрывном кашле, полы рубахи распахнулись, и в тусклом свете свечи проступили обмотанные бинтами мышцы живота, литые и чёткие; но кашлял он так сильно, что разбередил раны, и сквозь бинты медленно проступила кровь. Фань Чанъюй ещё громче крикнула за дверь: — Тётушка, скорее зови дядюшку Чжао, пусть посмотрит! Тётушка Чжао отозвалась со двора и торопливо побежала за мужем. Мужчина всё надрывался кашлем; его прежде бледное лицо налилось багровым румянцем, и под конец, склонившись над краем кровати, он сплюнул сгусток запёкшейся крови. Фань Чанъюй вздрогнула и, боясь, что он не удержится и свалится на пол, подхватила его за плечи: — Как ты? Лоб у него уже покрылся холодным потом, шея и грудь насквозь промокли — он будто из воды вынырнул; от него густо тянуло кровью, спутанные пряди липли ко лбу. Жалкий и страшный вид: — Полегчало. Благодарю. Он тыльной стороной руки стёр кровь с уголка губ и, запрокинувшись, привалился к столбику кровати, переводя дух; открылась беззащитная шея — точно у дикого зверя, который перед смертью бросил сопротивляться. Состояние его было вовсе не таким, как он сам говорил, — никакого «полегчало». Глядя на него, Фань Чанъюй невольно вспомнила тот единственный взгляд, каким он, в полубеспамятстве через силу приоткрыв глаза, посмотрел на неё, когда она его нашла, — взгляд издыхающего волка. Сейчас весь он был окутан мраком, и ей отчего-то казалось, что ему горько — и будто в нём кипит обида и невыместимая ярость. Когда плотник Чжао наконец прибежал, мужчина уже без сил провалился в забытьё, дыша еле-еле. Фань Чанъюй, как старый крестьянин в недородный год, села у порога, пригорюнилась и принялась прикидывать: если этот человек умрёт, то довести ли доброе дело до конца — проводить Будду до самого Запада, купить дешёвый гроб и схоронить, — или попросту вырыть яму да и закопать? Пощупав в кармане последние медяки, она решила, что лучше второе: им с сестрёнкой ещё есть надо, а выкопать яму да закопать — и то с неё довольно. Прошло ещё немного времени, и плотник Чжао с тяжёлым лицом вышел из комнаты; не говоря ни слова, первым делом прошёл в горницу и выпил чашку холодного чая. Фань Чанъюй решила, что человек, видать, не жилец, и сказала: — Дядюшка Чжао, ты себя не вини. Если уж его никак не спасти, значит, такая его судьба. Как испустит дух, отнесу его на гору, найду место поудачнее и закопаю. Плотник Чжао поперхнулся чаем, долго кашлял и лишь потом отдышался: — Что за вздор! Человек жив-живёхонек! Лицо у Фань Чанъюй застыло, а затем она довольно сконфуженно почесала в затылке: — Он перед этим кровью кашлял, а ты, дядюшка, пощупал пульс да помрачнел — вот я и подумала, что ему конец. Плотник Чжао ответил: — У парня крепкая основа. Раз выплюнул этот сгусток — жизнь, считай, спасена. Но только жизнь и не более; а оправится ли он совсем, ещё надо холить да выхаживать, и как там судьба распорядится. Иными словами — скорее всего, останется немощным, который ни поднять ничего не может, ни на плечо взвалить. Он спросил Фань Чанъюй: — Ты знаешь, откуда он? Есть ли у него родня? Фань Чанъюй вспомнила то, что выпытала у мужчины, и снова, как пострадавший от напасти крестьянин, опустилась на порог: — Говорит, бежал с севера от войны, вся семья перемёрла, а как добрался сюда — нарвался на разбойников. Теперь ему, похоже, и податься некуда. Старики Чжао переглянулись, открыли было рты — да так и промолчали, глядя друг на друга. Спасти человека на час — это одно, а вот держать у себя хворого без конца — совсем другое: раны у него тяжкие, и дело даже не в том, что лекарства дороги, — лишняя пара палочек за столом означает лишний рот. Помолчав, плотник Чжао спросил её: — А ты сама-то как думаешь? Фань Чанъюй подняла с земли прутик, начертила пару кругов и лишь потом сказала: — Раз уж я притащила его из снега, не гнать же теперь. Тётушка Чжао забеспокоилась за неё: — Отец с матерью у тебя умерли, Нинниан хворая, всё лекарства пьёт, — а тут ещё корми дармоеда. Тяжко же тебе будет! Фань Чанъюй и сама понимала, что подобрала себе обузу, но другого выхода сейчас не видела: — Пусть пока залечивает раны. Поправится — там и поглядим, что он сам решит. В комнате мужчина, которому плотник Чжао успел поставить иглы, как раз очнулся и услышал весь этот разговор. Чёрные, как нефрит, глаза тихо повернулись к двери. В потемневшем небе снова повалил густой снег; от свечного света в комнате ложился тёплый отсвет, и мороз будто бы уже не казался таким лютым. Девушка в старом абрикосового цвета платье сидела на корточках у порога, упершись локтями в колени; одной рукой подпирала белоснежную щёку, другой держала прутик и бесцельно тыкала им в землю; тонкие изящные брови были чуть сдвинуты — будто она приняла какое-то нелёгкое решение. Старики вздыхали. Взгляд мужчины задержался на лице девушки, а потом он отвёл глаза и медленно сомкнул веки, силой подавив подступивший к горлу кашель. Вернувшись вечером к себе, Фань Чанъюй дождалась, пока сестрёнка крепко уснёт, и достала спрятанный на потолочной балке деревянный ларец. В ларце лежало несколько земельных купчих с большими печатями и горсть медяков. Купчие остались после смерти родителей, а медяки Фань Чанъюй заработала сама, на забое свиней. Сказать по правде, семья её прежде жила вполне справно, а в такую нужду впала из-за того, что отец под конец года выложил большие деньги на свинарник. Отец был известным в посёлке резником и счёл невыгодным всякий раз покупать свиней у перекупщиков; задумал устроить за городом свой свинарник и нанять людей разводить свиней. Да только не успел его поставить, как они с матерью оба сгинули. На похороны ушли почти все деньги, какие были в доме; приток иссяк, и Фань Чанъюй поневоле пошла колоть свиней, чтобы прокормиться. Она, правда, подумывала на крайний случай продать несколько му земли, но по законам нынешней державы, если родители умерли и не оставили при жизни письменного завещания, дочь не может наследовать имущество. А коли у покойного нет сыновей, всё добро отходит его родителям или братьям. Фань Чанъюй была дочерью, и переписать на себя оставшиеся от родителей дом и землю не могла — стало быть, не могла ни заложить их, ни продать ради денег. Её дядя был заядлым игроком, задолжал на стороне уйму карточных долгов и спал и видел, как бы прибрать дом и землю да расплатиться. То и дело он являлся скандалить, требуя отдать купчие на дом и землю. Фань Чанъюй, ясное дело, не соглашалась: дом — это место, где она с родителями прожила больше десяти лет, ей была дорога там каждая травинка; а останься они без крова, что же, ей с сестрёнкой по миру идти? Боясь, что малолетняя сестра проболтается, если её обманом разговорят, Фань Чанъюй даже ей не открыла, где спрятаны купчие. Она высыпала из ларца медяки и пересчитала — всего триста семьдесят. Это были те деньги, что она скопила за последнее время с забоя, за вычетом повседневных трат. По правде, даже не приюти она того мужчину, в доме всё равно скоро было бы нечего есть. Жить тем, что колешь свиней для чужих людей, — не дело надолго: в предновогодний месяц многие режут свиней к празднику, оттого и заработок неплох, а после Нового года заказов почти не станет. Фань Чанъюй прикидывала, что надо бы заново открыть семейную мясную лавку. Она прикинула в уме: в предновогодний месяц живая свинья идёт по пятнадцать медяков за цзинь¹, и на свинью в восемьдесят цзиней нужно выложить тысячу двести медяков. После забоя выйдет около шестидесяти цзиней мяса; продать всё по цене свежего, по тридцать медяков за цзинь, — и с одной свиньи чистыми останется шестьсот медяков. А если ещё свиную голову и потроха потушить в пряном отваре да продать как готовую снедь, цена выйдет и того выше. В праздники в каждом доме принимают гостей, но у простых людей редко найдётся полный набор приправ, путного блюда им не приготовить, потому многие покупают готовое на улице — а тушёное мясо в эту пору очень даже в ходу. Задумка была хороша; беда лишь в том, что у неё сейчас не набралось бы денег даже на одну свинью. Фань Чанъюй тихо вздохнула, ссыпала медяки в рукав, а купчие убрала обратно в ларец и вернула его на балку. Надо что-нибудь придумать — для начала наскрести на одну свинью. > 1. Цзинь — мера веса, около полукилограмма.