Глава 29 — Сорок лянов на сладости

Раз не стало людей в чёрном, что в любой миг могли явиться за её жизнью, Фань Чанъюй уже незачем было спешно распродавать добро и уезжать из Линьаня. С «Теремом Благоуханий» она в итоге уговорилась о долгом сотрудничестве; а когда мясная лавка снова открылась, то с поддержкой вывески «Терема Благоуханий» торговля тушёным пошла бойчее прежнего — она уже исподволь обходила «У Вана». За день до кануна Нового года, возвращаясь из лавки домой, она увидела у входа в переулок весьма представительную повозку и решила было, что это снова пожаловали мать с сыном Сун; но, войдя в переулок, увидела у своих ворот толпу. Решив, что дома снова что-то стряслось, Фань Чанъюй протолкалась сквозь толпу: — Дайте пройти, дайте пройти… Сосед спросил: — Чанъюй, у тебя что, объявилась богатая родня? Недоумевая, Фань Чанъюй ответила лишь: — Нет. Тот снова спросил: — Или это родня твоего мужа? Повозка у входа в переулок — глядите-ка, ещё представительнее той, на какой Суны переезжали! Кто-то поддакнул: — Та повозка, на какой Суны переезжали, и не их вовсе — взяли напрокат в извозчичьем дворе! В словах уже сквозило пренебрежение к Сунам. Старуха Кан, стоя у своих ворот, прошамкала беззубым ртом: — Свора подхалимов; вот станет Янь Чжэн в столице первым на дворцовом экзамене — будет ему какая угодно повозка! Недоумевая, Фань Чанъюй не стала отвечать на праздные расспросы соседей; войдя в дом и затворив ворота, она увидела, что за квадратным столом в главной комнате и впрямь сидит знатный молодой господин в парчовом халате с нефритовым поясом. Завидев её, тот с улыбкой кивнул в знак приветствия; не зная, кто он, Фань Чанъюй лишь кивнула в ответ. — Час уже поздний, не буду докучать господину Яню и госпоже. — С этими словами он поднялся, поклонился Се Чжэну, а повернувшись к Фань Чанъюй, улыбнулся ещё шире. Се Чжэн сидел по другую сторону стола; лицо его было бесстрастным, и хоть он был в простой холщовой одежде, осанкой он будто на голову превосходил знатного гостя: — Идите, не провожаю. Фань Чанъюй знала несносный нрав Янь Чжэна; раз он не двинулся со стула, она для приличия проводила гостя до ворот. Снова затворив ворота и отгородившись от любопытных взглядов соседей, Фань Чанъюй спросила Се Чжэна: — Кто это? Се Чжэн сказал: — Хозяин книжной лавки в посёлке. Фань Чанъюй взяла со стола чайник налить себе: — Мне помнилось, хозяин книжной лавки — бородатый старик? Се Чжэн сказал: — То приказчик, а настоящий хозяин всё время жил в главном городе Цзичжоу. В прошлый раз, когда Чжао Сюнь приходил к нему, жители переулка были на заработках и его не видели; а нынче, в канун Нового года, все сидели по домам, оттого молва от одного к десяти и подняла такой переполох. Налив чаю, Фань Чанъюй обнаружила, что он холодный; отпив глоток, она глянула на оставленную гостем недопитую чашку и не удержалась: — Ты что же, холодным чаем гостей потчуешь? Се Чжэн поднял на неё взгляд, и Фань Чанъюй ясно прочла в нём «а как же иначе» — и осеклась. Заметив, что она снова купила кулёк засахаренных корок, Се Чжэн подвинул к ней завёрнутый в красную бумагу свёрток: — Подзаработал на сочинениях; возьми. Фань Чанъюй развернула красную бумагу — и в миндалевидных глазах её отразилось крайнее изумление: внутри лежали четыре серебряных слитка! Пока она не торговала тушёным, лавка и за месяц столько не приносила! Фань Чанъюй обомлела: — Неужто сочинения столько приносят? Се Чжэн отпил из своей грубой чашки; пальцы его, со сходящими тёмными струпьями, были точно молодой бамбук — сухие, но крепкие: — Прежние сочинения хорошо разошлись, лавка дала долю с продажи; в этих сорока лянах есть и задаток за следующую связку сочинений. Те его сочинения и впрямь подняли бурю по всей столице; Чжао Сюнь хоть и торговец, но удержать дело среди стаи волков сумел — стало быть, кое-что умеет: широко печатая сочинения по областям и сбывая их учёным, он при этом скрывал, откуда они. В те дни, когда у Фаней случилась беда, дядя его всё ещё прочёсывал все книжные лавки; не будь этого, смертников в посёлок прислали бы вдвое больше. И эти деньги нельзя было счесть лишь подачкой Чжао Сюня в угоду ему: одни эти сочинения стоили бы тысячи. Все книжные лавки рода Чжао в последнее время на перепечатке его сочинений набили мошну. Боясь, как бы она не заподозрила неладное, он нарочно взял лишь сорок лянов — и всё равно ей показалось много. Фань Чанъюй поглядела на белые слитки, потом на Се Чжэна: — Этот хозяин нарочно приезжал к тебе ради твоих сочинений? Се Чжэн кивнул: — Война в Чунчжоу не кончена, при дворе грызня партий; написанное мной о чунчжоуской смуте хоть и поверхностно, но другим учёным такое пережить не довелось, оттого и расходится получше. Видя, что при виде серебра Фань Чанъюй не обрадовалась, а, напротив, умолкла, он невольно нахмурился. И тут услышал: — Вообще-то можешь меня не обманывать, я всё знаю. Пальцы Се Чжэна на чашке чуть сжались: — Что? Фань Чанъюй подняла на него глаза: — Раз тебя отметил сам хозяин лавки, значит, талант у тебя немалый; прежде ты наверняка немало книг прочёл. Ты ведь всё твердил, будто учён посредственно, оттого что боялся: вдруг я, из-за того что бывший жених, выдержав областные экзамены, расторг со мной помолвку, перенесу обиду на тебя? Услышав, о чём она, Се Чжэн чуть разжал пальцы. Не дав ему ответить, Фань Чанъюй, нахмурившись, продолжила: — Я не так мелочна, как ты думаешь; учёных на свете много, не могут же все они быть бессовестными оттого, что мой бывший жених таков. Эти-то вещи я понимаю, нечего тебе тревожиться о всякой ерунде. Се Чжэн опустил глаза: — Прости. Фань Чанъюй махнула рукой — мол, пустяки; она ведь и сама прежде скрывала от соседей, что владеет боевым делом; это его умение, скажет он ей или нет — ей от того ни прибытка, ни убытка, и обижаться не на что. Ей лишь было любопытно: — Раз ты столько книг прочёл, отчего не пошёл сдавать экзамены, а подался в охранники? Се Чжэн сказал: — Тому, что я хочу сделать, учёность не поможет. Они прожили бок о бок уже почти месяц, а Фань Чанъюй впервые подробно расспрашивала о нём; раз уж разговор зашёл, она продолжила: — А что ты хочешь сделать? Сквозной ветер шевельнул прядь у виска Се Чжэна; он посмотрел на толстый слой снега на ограде и затянутое дымкой небо, и взгляд его стал глубоким и непроницаемым: — Как ты хочешь и дальше держать оставленную отцом мясную лавку, так и я хочу довершить то, что не успел сделать мой отец. Фань Чанъюй понуро подумала и, вытаращив глаза, удивилась: — Уж не держит ли твоя семья охранную артель? В охранники идут бедолаги — иначе кто станет жизнью платить за такие гроши. Учён, в бою силён, да ещё и охранник — перебрав всё, Фань Чанъюй рассудила, что его положению отвечает лишь одно: молодой хозяин охранной артели. Се Чжэн, помедлив, кивнул. Фань Чанъюй прозрела: — То-то ты всё твердишь, что, как заживут раны, уйдёшь. Она подвинула ему обратно сорок лянов: — Эти деньги оставь себе; на восстановление артели расходов уйма! А как надумаешь уходить — погляжу, не туго ли мне с деньгами; будет посвободнее — ещё добавлю! Не впервые он слышал от неё о том, как они разойдутся; раны на коже, эти страшные на вид порезы, ещё не зажили, но внутренние повреждения он уже почти выходил; и Чжао Сюнь нынче приходил сообщить, что уже закупил двести тысяч даней зерна. Скоро он и впрямь уйдёт. И теперь, слыша от неё об этом, он ощутил в груди что-то непонятное. Он накрыл рукой слиток, остановив её, и негромко, но твёрдо сказал: — Это тебе. На лекарства. Фань Чанъюй всё отказывалась: — Когда ты соглашался на наш притворный брак, мы так и уговорились: я лечу тебя; как же мне теперь брать с тебя деньги — это всё равно что слово нарушить. Ты эти дни, израненный, на холоде в комнате писал сочинения, и достались тебе эти деньги нелегко… Он не убрал руки со слитка, и его чёрные глаза не отпускали её: — На сладости? Фань Чанъюй опешила, а потом сообразила, что это деньги «на сладости» для него, и простодушно сказала: — Да на сладости столько и не уйдёт… — Тогда покуда придержи, после ещё купишь. — До того, как заживут раны и ты уйдёшь, столько на сладости не истратить… На полуслове Фань Чанъюй вдруг умолкла. «После ещё купишь» — это что же, значит, у них будет какое-то «после»? Хворост в очаге с треском выстрелил искрой, наконец нарушив тишину в комнате. Он повторил всё то же: — Возьми. Фань Чанъюй смотрела не на него, а на его руку, накрывшую слиток, и нескоро спросила: — Какие сладости ты любишь? Услышав это, Се Чжэн убрал руку: — На твоё усмотрение. В ту ночь Фань Чанъюй, всегда спавшая крепко, лежала, глядя в полог, и не могла уснуть. Она хоть и беспечна, но не деревянная. Янь Чжэн пусть и крутого нрава, и язвителен, а сердце у него доброе — иначе не потащил бы тогда Чаннин, спасаясь от ворвавшихся разбойников. Он хорош собой, грамотен, да ещё и боец отменный. Она знала, что он лишь временный жилец и в конце концов уйдёт, оттого и держала его за случайного гостя. Но нынче он дал ей такие деньги — чтобы она и впредь покупала ему сладости? У Фань Чанъюй вдруг стало смутно на сердце. Она ворочалась, точно лепёшка на сковороде, и лишь под утро забылась сном. На другой день она, как и следовало ожидать, проспала; под глазами легли лёгкие тени. Хорошо хоть в канун Нового года и в первый день лавка не открывалась, так что проспать было не беда. Зевая, Фань Чанъюй поднялась лепить новогодние шарики-танъюань; в переулке ребятишки взрывали хлопушки, и весь посёлок был окутан мирным праздничным духом. А в Чунчжоу, что лишь через область, как раз потерпели тяжкое поражение. Тем временем в столице. Улицы в фонарях и лентах, всюду новогоднее веселье. Спешное донесение, гнанное во весь опор, миновало ворота Юндин, но было отправлено не во дворец, а свернуло к усадьбе канцлера Вэя. Гонец на коне промчался по проезду, по сторонам которого вязы и тополя гнулись под снегом. У ворот усадьбы Вэев было строго: две каменные львицы с шарами под лапами скалились, латники-стражи выстроились клином, снег лежал на гребне стены, и даже птицы не садились на здешние голые ветви. Гонец скатился с коня, выхватил из-за пазухи донесение и поднял над головой: — Спешное из Чунчжоу! Стражи у ворот переменились в лице, приняли донесение, торопливо вошли в усадьбу и передали воину, а тот спешно понёс его к кабинету: — Господин, спешное из Чунчжоу! Вскоре служитель отворил дверь кабинета и забрал донесение. Весь порядок был строг и стремителен; всякое донесение, что ежедневно доставляли в кабинет усадьбы Вэев, шло именно так. Служитель затворил дверь кабинета и, ступая почти беззвучно, почтительно подал донесение седобородому старцу, что за столом красного дерева правил доклады: — Канцлер, спешное из Чунчжоу. Жилистая, с чёткими суставами рука приняла донесение; прочтя, старец с силой опустил его на стол: — Так и знал, что этот негодник не удержит чунчжоуский фронт! Давно ли минула страда — отчего на всём северо-западе не собрать зерна? Служитель не смел отозваться. Старец поднялся; на нём была не парча, а простая холщовая одежда; заложив руки за спину, он глядел на густой снегопад за окном; узкие, длинные глаза, статная осанка — это и был канцлер Великой Инь, Вэй Янь, что больше десяти лет держал в руках двор. Подумав, он сказал: — Вели этому негоднику убираться обратно, а Хэ Цзинъюаня отправь покуда держать чунчжоуский фронт. В руках у него было когда-то два самых послушных клинка: один — выращенный им самим племянник, другой — Хэ Цзинъюань; а родной сын, Вэй Сюань, оказался лишь честолюбивым, но самоуверенным болваном. Служитель поддакнул и собрался было удалиться, как этот властитель, более десяти лет вершивший за государя дела державы, спросил: — Тело Маркиза Воинского Покоя нашли? Служитель покачал головой: — Нет. Вэй Янь тяжело вздохнул: — В том мальчике текла кровь Вэев, и нравом, и хваткой он более всех походил на меня; жаль… Служитель, много лет прислуживавший Вэй Яню, умел отчасти читать его мысли; помня, как высоко тот ценил Маркиза — куда выше старшего сына, Вэй Сюаня, — он вставил: — Может, маркиз лишь обманут коварными наушниками; вы растили маркиза шестнадцать лет, не отец, а лучше отца; а что вы-де когда-то погубили наследного принца Чэндэ и генерала Се — это вздор, где доказательства? Маркиз и доказательств-то не видел, дело ещё, верно, поправимо, к чему вам… На полуслове служитель осёкся, встретив холодный, грозный взгляд Вэй Яня, и поспешно с силой отвесил себе пощёчину: — Болтнул лишнего, прости старого слугу! Но Вэй Янь сказал: — Рано или поздно он узнает; он уже заподозрил. Не покончи я с ним, пока он не остерёгся, — в другой день добычей станет уже мой род Вэй. Служитель сперва опешил, потом сказал: — Канцлер — опора державы; даже маркиз вас не тронул бы, тем более теперь, когда маркиза нет. Вэй Янь прикрыл глаза и промолчал. Вернувшись за стол и сев, он уже не выказывал той печали и спросил: — То, что я велел доставить из Цзичжоу, привезли? Служитель понизил голос: — От смертников разряда «Сюань» до сих пор никаких вестей. Взгляд Вэй Яня вдруг стал острым: — А что у Хэ Цзинъюаня? Служитель ответил: — Лазутчик, приставленный к Хэ Цзинъюаню, недавно писал: похоже, Хэ Цзинъюань и не знает о существовании той вещи. И как раз в этот миг за дверью кабинета снова доложили: — Господин, правитель Цзичжоу спешно прислал лаковый ларец.