Глава 27 — Звезда несчастья

С утра Фань Чанъюй прошлась по рынку, купила курицу — подкормить Янь Чжэна. В переулке, встретив знакомых, она, как всегда, приветливо здоровалась, но те будто чурались её и отвечали через силу. А одна из женщин, что водила дружбу с Сунами, и вовсе закатила глаза и шарахнулась от неё, как от потопа или лютого зверя: — Вот уж точно звезда несчастья: дядя к ней наведался несколько раз — и сжила его со свету; примак, что в дом к ней вошёл, тоже всё хворает и не поправляется. Спасибо, старшая сестрица Сун нарочно сверила знаки рождения, не то возьми Сун Янь её в жёны — неведомо, во что бы она весь дом Сунов обратила! Иные, прежде неплохо ладившие с Фанями, услыхав это, тоже незаметно от неё отодвинулись. Если прежде, когда Суны при расторжении помолвки назвали её роковой звездой-одиночкой, мало кто принимал это всерьёз, то теперь, после череды смертей в её доме, — а не подоспей вчера солдаты, и стариков Чжао, чего доброго, постигла бы беда, — соседи невольно стали её опасаться. В другой раз Фань Чанъюй давно бы огрызнулась, но то, что вчера едва не пострадала семья Чжао, было правдой, да и Янь Чжэн и впрямь ранен. Сжав губы, она молча пошла с купленной курицей к дому Чжао. Проходя мимо двора той языкастой женщины, едва она миновала порог, как та выплеснула за дверь таз воды из-под промытого риса, и холодные брызги попали на расшитые туфли и подол Фань Чанъюй. Фань Чанъюй остановилась и подняла на неё спокойные глаза. Старуху эту звали Кан; она издавна соседствовала с Сунами и, после того как Сун Янь выдержал областные экзамены, всячески к ним подольщалась; чтобы угодить матушке Сун, то и дело захаживала к ней посудачить и поносила Фань Чанъюй на все лады. Должно быть, за эту-то услугу — скрашивать матушке Сун досуг — после переезда Сунов в уездный город старуха Кан одна на весь переулок и побывала в их новом доме на угощении. Старуха Кан этим гордилась и, вернувшись, всякому хвалила, до чего хорош новый двор Сунов, и что у матушки Сун теперь прислуга на побегушках, и какой Сун Янь способный, — а заодно лишний раз пройтись по Фань Чанъюй. Сейчас, встретив её взгляд, старуха Кан выплеснула за дверь и остаток рисовой воды и забранилась: — С утра пораньше — и такая досада; надо бы ещё сухих листьев помело к двери повесить! В народе говорят, что вода из-под риса и листья помело отводят беду. Губы Фань Чанъюй дрогнули, но, видя, как прочие соседи — кто молча, кто украдкой — отступают от неё подальше, она лишь плотнее сжала губы и быстрым шагом пошла к дому Чжао. Рисовая вода промочила туфли и чулки; холодная сырость липла к щиколоткам, пробираясь сквозь кожу в самые кости, и в груди поднимался холодок. Когда Фань Чанъюй вошла во двор Чжао, тётушка Чжао как раз сгребала снег; увидев, что у Фань Чанъюй мокры и подол, и туфли с чулками, она встревожилась: — Это как же так? Фань Чанъюй прямиком пошла на кухню: — Снег по дороге не весь стаял, наступила — и промокла. Тётушка Чжао, нахмурившись, смотрела ей вслед: ясно было, что та сказала неправду. На душе у Фань Чанъюй было смутно; зарезав курицу и поставив её тушиться в глиняном горшке, она, чтобы тётушка Чжао не допытывалась, под предлогом отнести Янь Чжэну лекарство поднялась в горницу. — Пей лекарство. Голос её был не такой бодрый, как обычно, а скорее глухой. Принимая чашку, Се Чжэн невольно вгляделся в её лицо. С виду на нём ничего не читалось, но он сразу заметил, что она сама не своя, и спросил: — Что случилось? Фань Чанъюй лишь сказала, что ничего: — Пей, пока горячо; боишься горького — у изголовья засахаренные корки. Она села на низкую скамеечку, обхватив колени, и грелась у жаровни, склонив голову так, что открылась тонкая шея, а лица было не разглядеть. Се Чжэн заметил, что и подол, и туфли с чулками у неё будто мокрые, и сказал: — Ночью под утро снег валил сильный. Фань Чанъюй невнятно протянула «угу». Се Чжэн нахмурился: под утро снега вовсе не было; нынче она была слишком странной. Она молчала; выпив лекарство и поставив чашку на круглый табурет у кровати, он тоже не заговаривал. После долгого молчания Фань Чанъюй вдруг сказала: — Я подыщу тебе постоялый двор, дам работнику денег побольше, чтобы он заботился о твоей еде и прочем, — как тебе? Пальцы Се Чжэна, опиравшиеся о край кровати, чуть напряглись: — Зачем? Фань Чанъюй сказала: — Дело ещё не закрыто; боюсь, как бы те люди снова не явились мстить. Се Чжэн возразил: — Ты же говорила, что поблизости тайно стоят солдаты? Фань Чанъюй, помолчав несколько мгновений, подняла на него глаза и серьёзно сказала: — Тогда залечи раны здесь, а как поправишься — уходи. Когда она спустилась из горницы, Се Чжэн взял засахаренную корку; уголки его губ сжались, и корка вмиг рассыпалась в пальцах в пыль. Лишь к полудню, когда жившая в переулке старуха Кан вдруг с бранью явилась к дому требовать управы, Се Чжэн наконец понял, отчего Фань Чанъюй сегодня сама не своя. — Фань Чанъюй! А ну выходи! — Голос у старухи Кан был зычный, а в уличной брани ей не было равных. От её крика у дверей дома Чжао тут же собрались зеваки. Заслышав грохот в дверь, тётушка Чжао пошла открывать; увидев старуху Кан с внуком, грозно стоявших у порога, спросила: — Что стряслось? Старуха Кан вытолкнула вперёд внука и, уперев руки в боки, заорала: — Пусть Фань Чанъюй выйдет! Её сестрица столкнула моего Хутоу с крыльца, он передний зуб выбил, — вот что стряслось! Фань Чанъюй на кухне тушила курицу; заслышав брань, вышла во двор. Увидела пухломордого внука старухи Кан: глаза заплаканы и опухли, под носом две сопли, которые он то втягивает, то снова роняет; подбородок припух, и впрямь не хватает зуба. Она сказала: — Сестрёнка моя слабенькая, а внук твой на несколько лет старше; как ей его столкнуть? Услыхав, что Фань Чанъюй вздумала отпираться, старуха Кан так и брызнула слюной: — Стану я тебя оговаривать! Позови свою Нинниан да спроси — сразу узнаешь, она толкнула или нет! Тётушка Чжао, видя, что в переулке полно глазеющих, увещевала: — Что у вас за дело — заходите в дом; дети повздорили, толкнулись — обычное дело, а у ворот горланить — только соседей смешить. Но старуха Кан и слушать не желала: — Я за внука пришла управы искать; что мне чьи насмешки? Фань Чанъюй знала, что старуха Кан слыла в переулке самой склочной и вздорной. Невестку она когда-то довела попрёками до бегства, а потом ещё и бранила «дрянью», что сбежала с чужим мужиком, бесстыжая, и нисколько не считала зазорным, что помыкала невесткой, как скотиной. Потом сын её сошёлся было с одной вдовой, но старуха забраковала и эту — раз была замужем, схоронила мужа, значит, мужегубка; так всё расстроила, и вдова, почуяв неладное, поспешила порвать с её сыном, а тот по сей день бобыль. Фань Чанъюй не желала тратить на неё слов и холодно сказала: — Тебе ли решать, искать тут управы или нет; сперва спрошу сестрёнку. И позвала Чаннин: — Нинниан, выйди. Маленькая Чаннин нехотя вышла из дома и, точно хвостик, встала за спиной Фань Чанъюй. Фань Чанъюй наклонилась к ней: — Ты толкала Хутоу? Чаннин, поджав губы и крепко стиснув в кулачках край одежды, кивнула, потом замотала головой. Старуха Кан пронзительно заверещала: — Глядите! Этакая кроха, а уже врёт; ну и нравы в семье Фаней! Сама кивнула, а теперь головой мотает… — Замолчи! — холодно прикрикнула Фань Чанъюй, и голос её, точно метель, разом перекрыл визг старухи Кан. Старуха Кан, поутру выплеснувшая ту рисовую воду и решившая, видя молчание Фань Чанъюй, что та податлива, опешила от окрика, а потом завопила ещё пронзительнее: — Есть ли правда на свете? Глядите, люди добрые, ну и спесь у этих Фаней! Внука моего так покалечила, да ещё и права! Наверху, в горнице, у Се Чжэна от этого визга заломило в ушах, и он досадливо свёл брови. Неужто все базарные старухи так горласты? И в самый разгар его досады раздался холодный, острый голос той женщины: — Будешь и дальше орать — погляжу, как полетишь вверх ногами в бочку с помоями! В уголках бровей и глаз Фань Чанъюй стыл холод; утром она стерпела старуху Кан оттого, что и впрямь винила себя — это её враги навлекли беду; но раз старуха решила сесть ей на шею, спускать она не станет. Под взглядом Фань Чанъюй у старухи Кан ни с того ни с сего ёкнуло сердце; она поспешно оглянулась на зевак и, раскрыв было рот, хотела ещё что-то сказать, давя на Фань Чанъюй чужими взглядами. Но Фань Чанъюй будто наперёд знала эту её уловку и холодно сказала: — Думаешь, я не знаю, как вы со старой ведьмой из дома Сун день за днём перемывали мне косточки? Доброе имя моё вы и так очернили дальше некуда; неужто решила, что я ещё боюсь чужих пересудов? Возьмись я и впрямь за дело — много ли из этих людей кинется тебя защищать? Эти слова добили последнюю надежду старухи Кан; она сглотнула, и рот её, что прежде бранился целыми днями без передышки, словно зашили иглой — ни слова больше не выдавила. Только тогда Фань Чанъюй присела к сестрёнке: — Я спросила тебя, толкала ли ты Хутоу, — отчего ты сперва кивнула, а потом замотала головой? Чёрные, круглые, как виноградины, глаза Чаннин уже покраснели; теребя пальчиками край одежды, она сказала: — Я его толкнула, но он толстый, я не сдвинула; он погнался за мной, сам поскользнулся, упал с крыльца и зуб выбил. Старуха Кан тут же опять заверещала: — Мой Хутоу говорит, что это ты его толкнула… Холодный взгляд Фань Чанъюй заставил старуху Кан снова умолкнуть. Фань Чанъюй продолжала спрашивать сестрёнку: — А зачем Нинниан его толкнула? Маленькая Чаннин, потупившись, тут же выронила крупные, как горошины, слёзы: — Он дёргал меня за волосы, отнял мои козинаки и брызгал на меня водой, говорил, что бабушка его поутру окатила сестрицу рисовой водой от беды, а раз я сестра звезды несчастья, то и меня надо окатить от беды… Выслушав это, Фань Чанъюй похолодела лицом. У тётушки Чжао от гнева покраснели глаза: то-то она дивилась, отчего у Фань Чанъюй поутру мокры туфли и подол, — оказывается, эта старая ведьма окатила её рисовой водой. А та рисовая вода — для отвода нечисти при потревоженной земле; плеснуть ею вслед Фань Чанъюй — какая же это злоба! Тётушка Чжао, скрипя зубами, забранилась: — Ах ты, дрянь старая, которой и гроба-то после смерти не дождаться! Хоть бы детям да внукам своим на доброе имя оставила, коли себе не бережёшь! Не боишься, что на том свете тебе язык крюком вытянут? Старуха Кан сперва оробела, но за десятки лет привыкла за словом в карман не лезть и, задрав подбородок, снова перешла в наступление: — Это с чего же я недобрая? Я её родителей со свету сжила, что ли? Те, кто в эти дни у неё в доме погиб, — тоже я их убила? Да кто в посёлке теперь не знает, что она звезда несчастья? Это вы с дедом своим, кому и схоронить-то некому, спешите приютить эту семейку-напасть; не боитесь, что в один прекрасный день и вас она сживёт? По мне, так Фаням давно пора убираться из этого переулка; кто знает, когда их враги опять нагрянут? — Ты… — Тётушка Чжао затряслась от ярости. Фань Чанъюй смахнула слёзы со щёк сестрёнки, медленно выпрямилась, и взгляд её был как ледяной клинок: — Раз уж мне суждено кого-то сжить со свету, так первой — тебя, старую! Она холодно усмехнулась: — Велишь убираться из переулка — а с какой стати? Оттого что ты языком своим поганым горазда трепать? Раз так боишься — отчего сама не съедешь? Старуха Кан запнулась и, тыча в Фань Чанъюй пальцем, хотела было ругаться дальше, но Фань Чанъюй продолжила: — И ещё: следи за внуком; тронет он впредь хоть волосок на голове моей сестры — какой рукой тронет, ту руку и отрублю! Внук старухи Кан, встретив этот лютый взгляд Фань Чанъюй, тут же скривился и заревел в три ручья. Старуха Кан заслонила внука собой и с показной строгостью, за которой пряталась трусость, бросила: — Детей пугать — велика ли доблесть… Уголки губ Фань Чанъюй холодно приподнялись: — Пугать? Это я не пугаю. И она холодно глянула на руку внука старухи Кан: — Я свиную рульку с одного удара перерубаю; руку перерубить и того легче. Внук старухи Кан невольно схватился за свою руку и, плача, потянул бабку прочь: — Бабушка, домой… я хочу домой… Старуха Кан, видя, как перепугался внук, и злилась, и тревожилась, но идти напролом против Фань Чанъюй не смела. Бранясь, она повела внука обратно; спускаясь с крыльца дома Чжао, она вдруг ощутила резкую боль под коленом, ойкнула и кубарем скатилась со ступеней, угодив подбородком о нижнюю — и долго не могла подняться, лишь стонала, и рот её был в крови. Зеваки в переулке переглянулись. Фань Чанъюй тоже на миг опешила и невольно глянула на горницу Чжао — и, как и ожидала, заметила мелькнувший тёмно-синий край одежды. Опомнившись, тётушка Чжао поспешно сказала: — Воздаяние при жизни! Все видели — мы с Чанъюй и за порог не выходили, эта старая ведьма сама упала! Это воздаяние! Старуха Кан была в летах; от падения выбила несколько зубов и, сев на землю, заголосила, тыча в Фань Чанъюй: — Это она! Это звезда несчастья меня пнула! Зеваки, что долго глазели, и впрямь не видели, чтобы Фань Чанъюй подняла руку; видя, как старуха Кан вздорит, не выдержали и вступились: — Будет тебе, бабка Кан, все ж видят: Чанъюй там стояла и не двигалась; сама поскользнулась да упала! Старуха Кан хотела было спорить дальше, но Фань Чанъюй холодно фыркнула: — Нагрешила ты много — вот тебя бес и толкнул! Чем старше человек, тем охотнее верит во всякую чертовщину. Эти слова перепугали старуху Кан: она ведь и впрямь почувствовала, будто что-то с силой ударило её под колено, отчего она и упала; а вспомнив про судьбу роковой звезды-одиночки, она затряслась губами и завопила, тыча в Фань Чанъюй: — Это ты, звезда несчастья, меня сглазила! Фань Чанъюй скрестила руки: — Не уберёшься поживее — как бы я тебя и вовсе со свету не свела. Тут старуха Кан и впрямь струсила; зажимая окровавленный подбородок, она с внуком позорно убралась от ворот Чжао. — Сама накликала! — Кого в этом переулке её язык не задевал — вот и поделом! Зеваки, посмеиваясь, поболтали ещё немного и, качая головами, разошлись. Когда ворота снова затворились, Фань Чанъюй присела вровень с сестрёнкой и проникновенно сказала: — Впредь, как обидят тебя где, сразу же говори сестре, поняла? Чаннин послушно кивнула. Тётушка Чжао, вспомнив бранные слова старухи Кан, не удержалась и украдкой поплакала за Фань Чанъюй. Утешив тётушку Чжао несколькими словами, Фань Чанъюй задержала взгляд на засахаренной корке у ворот и, отыскав предлог, поднялась в горницу. Толкнув дверь, она увидела, что Се Чжэна и впрямь нет на кровати: он сидел на бамбуковом стуле у окна; лицо его было ещё бледновато, но против прежних дней — куда лучше. Не дав ей и слова сказать, он равнодушно скользнул по ней взглядом: — То, что ты наговорила мне утром, — это всё из-за нескольких чужих слов?