В уездной управе.
Фань Чанъюй держали в наспех устроенной допросной: двери и окна были наглухо закрыты, и от столов и скамей будто веяло холодом.
Насидевшись, она почувствовала, как стужа пробирается вверх сквозь двойную подошву, и ноги почти онемели.
Фань Чанъюй потёрла руки, подышала в ладони, потопала ногами, пытаясь согреться.
У дверей допросной стояли двое дежурных служителей; Фань Чанъюй пробовала заговорить с ними через дверь, но те явно были не из людей пристава Вана и не удостоили её ответом.
Ожидание тянулось мучительно; наконец дверь допросной отворилась, и в тёмную комнату хлынул дневной свет. Служитель у входа сказал:
— Можешь идти.
Фань Чанъюй решила, что пристав Ван с обыском вернулся и доказал её невиновность, и, с облегчением, вышла.
Пристав Ван, когда она его увидела, в смятении отдавал какие-то распоряжения подчинённым; и тут Фань Чанъюй заметила, что даже простые служители, что разносят чай, были при саблях, — будто все в управе готовились в любой миг выступить.
Завидев Фань Чанъюй, пристав Ван кивнул служителям, что те могут идти; брови его были сведены чуть не в одну черту:
— Только что снова пришли с заявлением: нынче, кроме гибели Фаня Старшего, от злодейской руки пострадало ещё несколько дворов; раны от клинка такие же, как у Фаня Старшего, — убийцы, видно, одни и те же. Но только к твоему дому они наведались; не знаю, выпытали ли они что-то у Фаня Старшего. Когда я с людьми пришёл к тебе — там всюду трупы…
На последних словах в голове у Фань Чанъюй загудело, точно зазвенело в ушах; она видела, как губы пристава Вана открываются и закрываются, но не разбирала слов.
Нескоро она кое-как совладала с собой:
— Моя сестра…
И, едва выговорив, поразилась, до чего хрипл её голос; руки и ноги похолодели.
Пристав Ван поспешно сказал:
— Тел твоего мужа и сестры не нашли, обыскали и дом, и двор; не знаю, увели ли их злодеи или они сами выбрались. Я уже послал служителей искать; только снег валит сильный, замёл много следов, и до сих пор вестей нет.
Та тяжесть в груди отпустила Фань Чанъюй лишь наполовину; она бросилась к воротам управы:
— Я тоже пойду искать.
Родителей уже нет — она не позволит, чтобы с сестрёнкой что-то случилось!
Янь Чжэн хоть и ранен, но человек, обученный бою; даже прежде, тяжело израненный, он управился с Цзинь Лаосанем и его братией. Если те, кто погиб у неё во дворе, убиты им…
Значит, он увёл Чаннин и затаился; но раны долго его не продержат, и она должна найти их прежде!
Ветер крутил мелкий снег и далеко разносил запах крови по всему сосняку.
Блеск клинка — и струя горячей крови брызнула из перерезанного горла, окропив заиндевелый ствол хвойной сосны; человек с клинком рухнул навзничь в снег, а с дерева медленно стекала густая кровь, пробивая в снегу под ним одну за другой бледно-розовые лунки.
Се Чжэн даже не взглянул на него; лёгким движением кисти он стряхнул с меча капли крови.
В десяти шагах вокруг него всё было устлано трупами.
Маленькая Чаннин и кречет жались друг к другу; то ли от страха, то ли от стужи лица их были иссиня-бледны, и она даже плакать перестала.
Се Чжэн убрал меч и подошёл; нахмурившись, он суставом пальца тронул тыльную сторону ладони ребёнка — и впрямь холодна, как лёд.
Он скользнул взглядом по своей куртке, насквозь промокшей от крови, — никакого тепла в ней уже не было, — и перевёл взгляд на лежавшего неподалёку человека, которому давеча перерезал горло.
Его одежда была вроде бы чистой.
Он подошёл, мечом откинул кожаную куртку с того человека, пинком, точно мешок, перекатил мёртвого, поддел остриём — и куртка оказалась у него в руке.
Этот меч он отнял у одного из людей в масках; в руке он лежал ладно, и Се Чжэн оставил его себе.
Он бросил кожаную куртку маленькой Чаннин; залитое кровью лицо его было белее снега под ногами. Затем, будто обессилев, он привалился к заснеженной сосне; веки полуопущены, на лице — явная усталость, но голос всё так же холоден:
— Надень. Жди живой, пока придёт твоя сестра.
Вдали по сосняку снова стягивались шаги — несколько отрядов; не понять, заодно ли они с этими людьми в масках или это иная сила.
Идти дальше Се Чжэн не собирался: сил почти не осталось, а с ребёнком далеко не уйти.
Передохнуть на месте, набраться немного сил — может, тогда продержится дольше.
«Чжэн-эр, вкусны ли османтусовые пирожные?»
Дневной свет и сосны перед глазами поплыли двоящимися тенями, и вдруг в ушах послышался ласковый, кроткий голос той женщины.
Ресницы Се Чжэна дрогнули.
Маленькая Чаннин, видя его всего в крови, с закрытыми глазами у ствола, испугалась, что он умер, и осипшим от плача голосом всхлипнула:
— Зятюшка…
— Не шуми.
Сознание вернулось; Се Чжэн нахмурился, веки были тяжелы, руки и ноги налиты свинцом.
Это чувство было ему знакомо: в прошлый раз, вырвавшись из рук смертников рода Вэй, он вот так же потерял сознание и рухнул в снег.
Он силой разлепил веки, замотанной и уже пропитавшейся кровью рукой ухватился за клинок и с силой провёл по нему.
Оба лезвия рассекли ладонь глубокими порезами; кровь снова промочила повязку и, сочась из сжатого кулака, осыпала снег, точно опавшие лепестки сливы.
Жгучая боль наконец чуть прояснила его рассудок.
Когда нестройные шаги приблизились и сверкающий холодом клинок метнулся к ребёнку, рука его с мечом перехватила удар наотмашь — раздался звонкий «дзинь».
Клинки скрестились, высекая искры.
Взгляд Се Чжэна ожесточился; проведя мечом до самой рукояти противника, он обратным движением рассёк плечо человека в маске и пинком отбросил его на сажень.
— Спрячься за дерево, — холодно велел он; белки его глаз уже подёрнулись кровавой краснотой — точно загнанный в тупик одинокий волк.
Десяток с лишним людей в масках, глядя на устилавшие землю тела товарищей, явно дрогнули; переглянувшись, они с клинками разом кинулись на Се Чжэна — удары лютые, все в жизненно важные места.
Маленькая Чаннин спряталась за дерево; хоть Се Чжэн не раз запрещал ей плакать, при виде этого слёзы сами покатились градом, и почти по наитию она вытащила спрятанный за воротом свисток и изо всех сил задула.
Этот свисток когда-то сделала ей сестра. Однажды, играя с детьми в переулке в прятки, она ненароком провалилась в высохший колодец и плакала до хрипоты, а её всё не находили.
Когда домашние её искали, она снова сорвала голос и не могла отозваться.
Тогда сестра и сделала ей свисток: попадёшь в беду — дуй, и тебя отыщут.
За время этого бегства с зятюшкой она с перепугу свистнула раз, но привлекла злодеев и получила от зятюшки выговор — после чего больше не смела.
Сейчас же было не до его наставлений.
Пронзительный свист прорезал весь сосняк — точно крик истекающего кровью птенца.
Один из людей в масках заметил Чаннин и с клинком пошёл к ней; она вскочила бежать, но кожаная куртка с чужого плеча была слишком длинна, и, не пробежав и пары шагов, она споткнулась.
Человек в маске занёс клинок — и тут невесть откуда метнулся серый сокол, ударил его в грудь; железные когти не достали до шеи, но изодрали лицо в клочья, сорвав чёрную повязку.
В дальней чаще послышался собачий лай — то нарастающий, то стихающий, будто не один пёс, и до того злобный, что вся гнездившаяся там птица разом взмыла, затемнив снежное небо.
Глаза Чаннин засияли; она снова надула щёки и несколько раз с силой свистнула.
Человек в маске одним взмахом отбил серого сокола и потянулся было к Чаннин, как сзади донёсся свист рассекаемого воздуха; почти по наитию он откинулся назад, уклонившись от ножа для рубки костей, что метили ему в голову.
Чёрный клинок на добрую половину вошёл в ствол хвойной сосны за его спиной; дерево вздрогнуло, и осевший на шишках снег осыпался, на миг застив всё.
И в это самое мгновение человек в маске ощутил холод в груди; стоило клинку выйти, как из неё хлынула кровь.
Он немало людей убил на своём веку, но, увидев, сколько крови хлещет из раны, на миг опешил.
До чего лютый удар клинка.
Этот разрез за считанные мгновения выпускает из человека всю кровь.
Сквозь осыпающийся снег он с трудом поднял взгляд — на чёрный клинок, с которого капала кровь.
Мясницкий нож?
Выше — но расплывающимся зрачкам уже было не разглядеть лица.
Ясно было одно: это женщина.
Человек в маске осел на колени в снег и бессильно свесил голову; хлынувшая кровь растопила под ним почти весь снег — её было как от двух других убитых здесь.
Фань Чанъюй впервые убила человека своим мясницким ножом и по наитию пустила в ход приём забоя — лишь бы выпустить побольше крови.
От крайнего напряжения и от желания защитить вся кровь у неё прилила к голове, кончики пальцев горели и онемели; в ней даже не успело подняться никакое иное чувство по поводу убийства.
Чаннин, едва увидев сестру, скривила губы, готовая заплакать, но сейчас было слишком опасно.
Видя, что тяжело раненный Янь Чжэн не справляется и на руке у него снова кровавый порез, Фань Чанъюй, не сказав сестрёнке ни слова, выдернула застрявший в стволе нож и метнула его в одного из людей в масках.
Но того дёрнул в сторону товарищ, и нож полетел дальше — прямо в Се Чжэна; у Фань Чанъюй сердце подскочило к горлу.
Хорошо, что Се Чжэн среагировал мгновенно: он тут же отклонил голову, и тяжёлый нож вонзился в сосну за ним.
Когда он посмотрел на неё, Фань Чанъюй сделалось неловко.
Снег с дерева ещё сыпался, а она, не успев толком подумать, повторила свой приём: вмиг приблизилась и тем же забойным движением заколола одного за другим нескольких, а Се Чжэн перерезал горло мечом.
Вместе со снежной пылью на землю плескала кровь — пригоршня за пригоршней.
Когда снег с дерева осыпался, Фань Чанъюй встретилась взглядом с Се Чжэном и смущённо пояснила:
— Я давеча… в того, в маске, метила.
Се Чжэн промолчал.
Из десятка с лишним людей в масках уцелела едва половина; и у него выдалась передышка. Опираясь на меч, он стоял, распустившиеся пряди свисали на лицо, белое как снег, в уголке губ кровь; на вид он вот-вот рухнет без чувств, но всё же не давал оставшимся людям в масках и шевельнуться.
Лай уже приблизился; из чащи выскочили три-четыре охотничьих пса и, оскалив клыки, яростно залаяли на людей в масках.
Этих псов Фань Чанъюй одолжила у посёлкового охотника; благодаря им она и сумела по запаху крови выйти к этому сосняку за городом.
Услышав свист Чаннин, она бросила псов и первой устремилась сюда.
Фань Чанъюй пригрозила:
— Стража из управы вот-вот будет!
Люди в масках переглянулись и, видно, рассудив, что в схватке с Фань Чанъюй и Се Чжэном им не одолеть, поспешили отступить.
Се Чжэн сказал:
— Возьми одного живым.
Едва он договорил, как Фань Чанъюй уже сорвалась с места.
Эта свора в разбойничьем обличье убила Фаня Старшего, вломилась к ней в дом — может, они же погубили и её мать.
Она сняла с пояса верёвку, на бегу проворно связала петлю и с силой метнула в бежавшего последним; петля захлестнула ему шею, и Фань Чанъюй что есть мочи дёрнула назад — петля мигом затянулась.
Человек в маске обеими руками вцепился в верёвку на горле, и Фань Чанъюй, точно дохлую свинью, поволокла его по снегу.
Се Чжэн при виде этого изменился в лице.
Упёршись ногой в сосну, Фань Чанъюй, точно тянет тушу, изо всех сил тащила верёвку и пояснила:
— Это петля, какой ловят диких коней или быков; попадёшься — почти не вырвешься: чем сильнее бьёшься, тем туже она затягивается.
Спасибо приставу Вану — опасаясь, как бы она не угодила в беду в поисках, он велел служителям дать ей снаряжение сыщика.
Снаряжение сыщика — это всего лишь сабля да моток верёвки.
Сабля — для защиты, верёвка — вязать преступников.
Казённая сабля лежала в её руке хуже мясницкого ножа, но, чтобы не пренебречь добротой пристава Вана, она взяла хотя бы моток верёвки.
Се Чжэн помолчал; миг был смертельно опасный, но стоило ей заговорить — и напряжение разом спадало.
Видя, что товарищ пойман, оставшиеся люди в масках обменялись взглядами, и один из них метнул меч прямо в пленника.
Захлёстнутого Фань Чанъюй человека в маске на месте окатило кровью.
Фань Чанъюй с досады выругалась, тут же бросила верёвку и с мясницким ножом кинулась вдогонку.
Се Чжэн выкашлянул сгусток крови; боясь, что ей не справиться, он, забыв о собственных тяжких ранах, хотел было броситься следом, но, шагнув, наступил в снегу на что-то твёрдое; отодвинув чёрный сапог, он увидел поясную бирку.
Разглядев на ней герб, он мгновенно похолодел взглядом.
Он подобрал бирку, спрятал за пазуху, и теперь те, кого настигала Фань Чанъюй, были для него всё равно что мертвецы.
Несколько людей в масках, гонимые тремя-четырьмя псами и преследуемые Фань Чанъюй — этим силачом-чудовищем, — растерялись, не зная, за что хвататься.
Но вскоре они приметили её слабое место: она по большей части брала силой и быстротой, а боевого опыта, где бьются не на жизнь, а на смерть, ей явно недоставало; когда они нападали скопом, она не успевала защищаться, и вскоре на ней появились порезы.
Раны от клинка жгли огнём, и удары Фань Чанъюй замедлились на несколько тактов; она силилась учиться защите, но этого было ещё мало, чтобы враз сравняться с несколькими умельцами.
Видя, как один из людей в масках снова рубит ей по запястью, Фань Чанъюй заволновалась, но приём был уже знаком — не уклониться.
Повреди она запястье — в лучшем случае не удержит оружие, в худшем потеряет всю руку.
Стиснув зубы, она уже готова была ударить в ответ, даже если сама пострадает.
В решающий миг большая рука с чёткими суставами обхватила сзади её руку с ножом; против тепла её ладони эта рука была холодна, как озёрный лёд.
Неведомо каким ловким движением он развернул её запястье — и мясницкий нож в её руке вмиг обратился остриём вверх, снизу рубанул человека в маске по локтю, а затем с властной силой, скользя по самой кости вдоль плоти, поддел сухожилия и хрящ под мышкой.
Меч у того вылетел из руки, окровавленная рука бессильно повисла, и человек в маске испустил душераздирающий вопль.
Фань Чанъюй часто срезала мясо с костей, но от этого приёма у неё самой по коже побежали мурашки; она невольно оглянулась — и увидела лишь бледный край подбородка мужчины, а рука её уже снова была направлена им, отбивая смертельные удары прочих.
Сила его была скорее ведущей — он словно показывал ей, как уходить от чужих приёмов; а уж бить она своей дикой силы ничуть не сдерживала.
Так исчезло её единственное слабое место, и несколько людей в масках разом не выдержали.
К боевому делу у Фань Чанъюй и впрямь были способности: запоминая движения защиты, которым вёл её Се Чжэн, она ухитрялась улучить миг и пнуть кого-нибудь из масок.
Одного она пнула так, что он отлетел и врезался в сосну; ствол вздрогнул, и обвалившаяся с дерева наледь подняла облако снежной пыли.
В тот же миг стоявший за её спиной провёл её рукой витиеватый росчерк клинка и всадил мясницкий нож в сердце ещё одному человеку в маске.
Фань Чанъюй явственно почувствовала, как разошлась рана на его ладони: тёплая кровь хлынула, промочив тыльную сторону её руки, прижатой к его ладони, а сама ладонь его оставалась холодной.
Глядя на мельтешащий блеск клинков, она ощутила, как сердце её дрогнуло — будто вместе с той обвалившейся наледью.
— Не отвлекайся. — Его холодный, низкий и хриплый голос раздался у самого её уха; ведя её руку с ножом, он стоял к ней совсем близко, и Фань Чанъюй почти чувствовала его чуть тёплое дыхание.
Всё ухо у неё невольно онемело.
Подавив желание потереть его, она сосредоточилась на ударах.
Когда обагрённый кровью мясницкий нож упёрся в шею последнему человеку в маске, Фань Чанъюй наконец смогла перевести дух.
Она ещё раньше приметила, что этот, должно быть, главарь: захлёстнутого ею он сам прикончил мечом.
Фань Чанъюй нажала клинком, прочертив на его шее кровавую полосу, и холодно спросила:
— Кто вы такие? Чем перед вами провинилась семья Фань?
Но тот смотрел не на неё, а всё на стоявшего за её спиной Се Чжэна — будто силился что-то распознать; а когда Се Чжэн поднял взгляд и встретился с ним глазами, тот, видно, наконец узнал его: зрачки его резко сузились, на лице проступила серость, и он вдруг сам схватил рукой мясницкий нож, что упирался ему в шею.
Фань Чанъюй и Се Чжэн стояли очень близко, и она не заметила, что тот смотрит на Се Чжэна; решив, что он хочет отнять нож, она с силой надавила, пытаясь его удержать, — а он с силой потянул её клинок к собственному горлу.
Полоса крови брызнула на истоптанный снег.
Человек в маске с перерезанным горлом повалился наземь.
Фань Чанъюй смотрела на это, долго не в силах вымолвить ни слова.
Глядя на свой мясницкий нож с ещё не высохшей кровью, она пробормотала:
— Зачем он…
Лучше перерезать себе горло, чем сказать хоть слово, — кто же они такие?
Неужто это давние враги отца, нажитые в годы странствий с обозами?
Глядя на мёртвого главаря и вспоминая гибель родителей, Фань Чанъюй чувствовала в душе сплошной клубок.
Се Чжэн, увидев, как тот покончил с собой, тоже нахмурился; но с такими ранами он держался через силу уже на пределе, и, едва опасность миновала и схлынуло то, что его держало, у него почти мгновенно всё поплыло перед глазами.
Он выплюнул кровь, что всё это время держал в горле, и наконец не сумел больше опираться на меч.
Заслышав за спиной шум, Фань Чанъюй обернулась и увидела, что он уже без чувств лежит в снегу, лицо и губы одинаково побелели; забыв обо всём, она кинулась осмотреть его раны.
Старые раны разошлись, да и новых прибавилось немало.
При мысли, что он снова побывал на краю гибели — и всё из-за её семьи, — вина её сделалась ещё тяжелее.
Снадобья от ран при ней не было; рассудив, что у этой братии в разбойничьем обличье оно должно найтись, она обыскала мёртвого главаря — и впрямь отыскала пузырёк с порошком.
Не зная наверняка, кровоостанавливающее ли это, она сперва присыпала немного на ещё кровоточащую рану главаря; увидев, что кровь свернулась, со спокойной душой применила его к Се Чжэну.
В тот миг, когда лютое снадобье коснулось плоти, жгучая, как от ножа и огня, боль вернула Се Чжэну толику сознания, но он был так слаб, что и век не мог разлепить.
Наскоро перевязав его, Фань Чанъюй взвалила его на спину и пошла назад — за Чаннин.
На руках и плечах у неё были неглубокие порезы от стычки с людьми в масках; раны несерьёзные, но сейчас, при напряжении, они отзывались частой, жгучей болью.
Чтобы отвлечься, Фань Чанъюй полушутя сказала тому, кто был у неё за спиной:
— Вот уж второй раз тащу тебя из снега на спине.
Человек за спиной не отозвался — похоже, лишился чувств.
От боли на лбу Фань Чанъюй выступила испарина; она тихо сказала:
— Спасибо тебе.
Спасибо, что спас Чаннин.
Не стало бы сестрёнки — и последнего родного человека на свете у неё бы не было; куда податься тогда, она и не знала бы.
Метель свирепствовала; неся его, она оставляла в снегу цепочку глубоких следов.
Маленькая Чаннин, обнимая кречета, ждала под той хвойной сосной; увидев, что Фань Чанъюй несёт Се Чжэна на спине, она подбежала:
— Сестрица.
Неся человека, Фань Чанъюй уже не могла взять сестрёнку на руки; капля пота скатилась со лба, прошла по ссадине на лице — обожгло. Оглядев Чаннин, она спросила:
— Нинниан не поранилась?
Чаннин покачала головой; увидев, что человек на спине сестры без сознания, она покраснела глазами и всхлипнула:
— Зятюшка пострадал, защищая Нинниан…
Кровь, что выступила из его ладони, когда он вёл её руку, ещё оставалась на её коже и жгла, как огонь; в груди у Фань Чанъюй защемило, и она сказала:
— Не плачь. Отвезём его к лекарю.
Она словно всегда была спокойна и тверда.
И стоило сестре заговорить так, как Чаннин успокаивалась и больше ничего не боялась.
Когда умерли родители, Чаннин плакала до приступа, чуть не задохнулась, — и тогда сестра, обняв её у постели, говорила: «Не бойся, у тебя есть я».
Маленькая Чаннин, глядя на согнутую под ношей спину сестры, неловко утёрла рукавом глаза и, обнимая кречета, побрела по снегу, увязая, вслед за Фань Чанъюй.
«Вот уж второй раз тащу тебя из снега на спине».
«Спасибо тебе».
В мутном забытьи Се Чжэн слышал, как кто-то говорит с ним; голос был знакомый, но он никак не мог вспомнить чей.
Веки слишком тяжелы, в голове почти каша, думать невозможно; всё его существо словно погружалось в бескрайнюю тьму, и стылый холод пробирался в самые кости.
Сопротивляться этому падению было невыносимо трудно; стоило отдаться ему — и стало бы вмиг легко.
«Чжэн-эр».
Снова кто-то его звал.
Он давно уже не помнил лица и голоса той кроткой женщины, но всякий раз, как она снилась, он знал, что это она.
Зачем она пришла в его сон?
Разве она не отказалась от него? Се Чжэн не хотел ей отвечать, но взгляд его сам собой устремился вперёд: женщина стояла в саду за усадьбой маркиза и, ласково улыбаясь, держала за руку ребёнка, глядя на статного мужа, что упражнялся во дворе в кулачном бое.
«Отец Чжэн-эра — великий герой, опора неба и земли; и Чжэн-эр вырастет таким же, как твой отец».
Видя, как женщина с улыбкой смотрит на него, Се Чжэн вдруг поразился: он сам стал тем ребёнком.
Он по-прежнему молчал, лишь смотрел на лицо женщины — во сне яснее ясного, а наяву остававшееся лишь смутным очертанием.
Он тосковал по ней, но она ушла слишком рано — так рано, что он и лица её не запомнил.
Мужчины, что упражнялся во дворе, не стало — вместо него с поля под Цзиньчжоу привезли гроб.
Та женщина в трауре припала к гробу и рыдала так, что разрывалось сердце; целая толпа служанок и нянек не могла её удержать.
Картина переменилась: она надела новое платье, села перед бронзовым зеркалом подвести брови; брови, точно дальние горы, были чуть сведены; прекрасное лицо — но всякому видно, что она несчастна. Она сказала:
«Как же он не сдержал слова? Обещал ведь вернуться и подвести мне брови».
Точно девушка, что назначила встречу любимому, а он не пришёл, и она досадует.
Она увидела его, с улыбкой поманила; Се Чжэн не двинулся, и сквозь него пробежал к ней мальчик лет четырёх в маленькой золотой шапочке; она протянула ему блюдо османтусовых пирожных и всё тем же ласковым голосом спросила:
«Чжэн-эр, вкусны ли османтусовые пирожные?»
Он наконец заговорил — почти с ненавистью:
«Невкусные».
Но женщина будто и не слышала; она подхватила мальчика на колени, и её ласковый голос стал очень далёким:
«Чжэн-эр вырастет великим героем, опорой неба и земли, как твой отец».
«Будь умницей, ступай поешь пирожных во дворе».
Потом она привела себя в порядок, надела самое красивое своё платье и, оставив лишь брови неподведёнными, повесилась на балке на белом шёлке.
Её полководец не сдержал слова, не вернулся подвести ей брови, и она пошла искать его сама.
Служанки выломали дверь, поднялся плач; а ребёнок у порога видел лишь свисавший в воздухе край её яркого платья.
Снова вырвавшись из этого кошмара, Се Чжэн был весь мокр от холодного пота.
Во рту стоял вяжущий язык лекарственный вкус; перед глазами — латаный полог кровати, у изголовья против света стоял человек.
Се Чжэн повернул голову и увидел Фань Чанъюй, что глядела на него потрясённо и растерянно, держа в руках чашку с лекарством; а ложечки в другой руке уже не было.
Опустив взгляд, Се Чжэн увидел на полу разбитую вдребезги фарфоровую ложечку.
Фань Чанъюй пробормотала:
— Лекарство-то ведь и впрямь невкусное…
Се Чжэн ничего не ответил.
После кошмара дыхание его было куда чаще обычного, но вдруг выровнялось; и то скверное чувство, что засело в нём после сна, от её слов чудом улеглось.
Нахмурившись, он со странным выражением глянул на сидевшую у постели и, через силу приподнявшись, протянул ей бледную, тонкую руку:
— Дай сюда.
Лицо его, даже больное и слабое, было необычайно красиво.
Фань Чанъюй на миг опешила, прежде чем поняла, что он просит чашку.
Она глянула на его обмотанную бинтом руку и заботливо предупредила:
— Эту руку тебе мечом рассекло двумя глубокими порезами, и ладонь у большого пальца разорвана; лекарь велел пока ею не нагружаться.
Он сменил руку, и тогда Фань Чанъюй подала чашку.
Се Чжэн залпом осушил отвратительный отвар и вернул чашку.
Фань Чанъюй вспомнила, как прежде, в полузабытьи, он, когда она силой вливала ему отвар, сквозь зубы прорычал то самое «невкусно», и подумала: вот, оказывается, этот молчун боится горького.
Порывшись в рукаве, она достала леденец, каким унимала Чаннин, и протянула ему:
— Съешь — и не так горько.
Се Чжэн столько раз пил отвар, и только теперь она дала ему сладкое; даже дурак догадался бы почему, и лицо его потемнело. Он закрыл глаза:
— Не нужно.
Но в следующий миг его подхватили за подбородок и ловким движением заставили открыть рот — и леденец так и оказался у него во рту.
— Ты!.. — гневно уставился он на неё.
Фань Чанъюй с улыбкой отсела подальше:
— Сладко ведь? Бояться горького — не стыд; а ты вечно ни с того ни с сего упрямишься!
Должно быть, из окна за её спиной лился слабый тёплый зимний свет, и оттого улыбка её казалась особенно лучистой и тёплой.
По крайней мере, куда теплее улыбки той женщины из его сна, чьего лица он уже не помнил.
Тонкая сладость леденца, тая на языке, прогнала горечь — точно солнце пробилось в сумрачный угол, поросший пятнистым сырым мхом.
Се Чжэн вдруг умолк, отвернулся и, поджав губы, больше не сказал ни слова.
Он давно уже не ел сладкого — с тех пор как та женщина, уговорив его поесть во дворе блюдо османтусовых пирожных, ушла из жизни, едва он вернулся.
Все эти годы в душе его таилась обида и отвращение к себе.
Не возьми он тогда то блюдо во двор, останься он подле неё — может, ей и жаль было бы уйти.
Он возненавидел османтусовые пирожные, возненавидел сладкое, и со временем близкие перестали подавать ему его.
Фань Чанъюй заметила, что он приуныл, но не зная причины, лишь наказала:
— Эта твоя рана не легче прошлой; лекарь дважды наказывал хорошенько отлёживаться и хотя бы до выздоровления не браться за тяжёлое. У меня в доме погибло много людей, управа ведёт дознание, и пока туда не вернуться; поживи покуда в этой горнице у тётушки Чжао, залечивай раны.
Очнувшись, Се Чжэн уже понял, что это та самая горница у Чжао, где он выхаживался прежде, и лишь чуть кивнул.
Фань Чанъюй, помолчав, добавила:
— Спасибо, что защитил Чаннин.
Эти слова совпали с теми, что он слышал перед тем, как лишиться сознания, и он окончательно убедился: тогда ему не почудилось.
Кажется, она сказала ещё и другое.
«Вот уж второй раз тащу тебя из снега на спине».
В первый раз, когда его ранили, Се Чжэн был без чувств; на сей раз, хоть и в забытьи, он смутно что-то сознавал.
Он чувствовал, до чего тонка та спина, что несла его.
И теперь, глядя на Фань Чанъюй — на её худые плечи и спину, на краешек бинта, выглядывавший из-под рукава, — он ощутил, будто в груди застрял комок мокрой ваты: душно и сыро.
Когда она несла его, на ней самой были раны.
Он шевельнул бледными, потрескавшимися губами и сказал:
— Ты спасла меня первой.
И только; продолжения не последовало — будто в глубине души он не хотел делить этот долг слишком уж начисто.
Когда те люди вломились в дом, он было решил, что это Чжао себя выдал и навёл убийц; но те, кроме него и ребёнка, перерыли у Фаней чуть не каждую пядь — явно что-то искали.
Вспомнив подобранную в снегу бирку, Се Чжэн помрачнел ещё больше.
Он спросил:
— Управа что-нибудь выяснила?
Фань Чанъюй покачала головой и рассказала, что в тот день от той же беды пострадало ещё несколько дворов.
К гибели Фаня Старшего она теперь не имела ни малейшего касательства, и управа без помех позволила ей переписать на себя весь оставленный родителями дом и землю.
Денег теперь было довольно — пожалуй, единственное, что её сейчас радовало: хоть на лекаря для Янь Чжэна не приходилось скупиться.
Услышав, что пострадали и другие, Се Чжэн, нахмурившись, помолчал и вдруг спросил:
— У тех, кого убили, как Фаня Старшего, есть что-нибудь общее?
Фань Чанъюй подумала и покачала головой:
— Всего пострадало семь дворов; среди убитых и мужчины, и женщины, и старики, и дети — ничего общего.
Се Чжэн, нахмурившись, не отозвался.
Те люди обошли семь дворов, а в итоге взялись лишь за Фаней — явно сперва искали что-то широко, а выпытав нужное у Фаня Старшего, добрались до сестёр.
Исходя из положения дел в семье Фаней, он предположил причину и спросил:
— Нет ли в тех дворах человека, что прежде промышлял на стороне, а потом вернулся в Линьань?
Фань Чанъюй подумала, что, если так, то это и впрямь, верно, месть её родителям; только ей было невдомёк: родители мертвы, чего же тем людям ещё надо? Она сказала:
— Я после спрошу пристава Вана.
Когда Фань Чанъюй ушла из горницы, Се Чжэн через силу приподнялся и из груды окровавленной одежды на табурете у изголовья достал поднятую в снегу бирку.
Подержав в руке и хмуро поглядев, он сжал её в ладони.
Эта бирка принадлежала смертникам рода Вэй.
Их разряды звались Небом, Землёй, Сюанем и Хуаном; и явились — смертники разряда «Сюань».
Но эти люди приходили не за ним; они и не заметили, что он прячется здесь, — лишь главарь в последний миг узнал его.
Но отчего, узнав, он так переменился в лице и тут же покончил с собой?
Загадка перед ним росла; и разгадать её, похоже, мог лишь подлинный род родителей той женщины.
Раз сама она так сильна в бою, то и отец её был, видно, не из простых; вряд ли он погиб от руки обычных разбойников — скорее от руки смертников, переодетых разбойниками.
А за безымянным именем на табличке её матери — нет ли там своей тайны?
Се Чжэн потёр переносицу; он хотел было послать весть прежним людям, чтобы тайно разузнали о происхождении родителей той женщины, и краем глаза скользнул по кречету, что с обмотанным бинтом крылом увлечённо уплетал на полу чашку нарезанной свинины.
Эту чашку нарезала Фань Чанъюй: кречет спас Чаннин, и его стол с потрохов повысили до свежей нарезки.
Извалявшись в снегу, он снова побелел; сейчас он широко разинул клюв, подхватил большой кусок мяса и, подняв голову, увидел, что Се Чжэн смотрит на него.
Кречет встретился бусинами глаз с хозяином; немного помедлив, кусок всё же со шлепком упал обратно в чашку, и птица глупо и невинно уставилась на него.
Се Чжэн с холодным лицом отвёл взгляд.
Ладно; ищейки рода Вэй уже приметили эти места, и слать вести с этой глупой тварью больше нечего и думать.
А если тот купец Чжао и впрямь явился к нему пристать, то через его лавки можно неприметно переправить письма.
До Нового года оставалось несколько дней; он велел тому до праздника обратить серебро в двести тысяч даней зерна — стало быть, ответа ждать недолго.
Леденец во рту растаял, на языке остался лишь лёгкий сладкий след.
Только теперь он глянул в окно: сладкое он доел, а та, что дала его, ещё не вернулась.
Фань Чанъюй сходила в управу и передала приставу Вану ход рассуждений Се Чжэна; но тот, выслушав, лишь молча покачал головой и сказал:
— Дело это уже закрыто.
Фань Чанъюй удивилась:
— Заказчик ещё не найден — как же закрыто?
Пристав Ван сказал:
— Погибшие в сосняке и есть убийцы; это разбойники из стана Чистого Ветра. В праздники разбойники губят людей ради наживы — дело самое обычное.
Фань Чанъюй подумала: какие же это разбойники, те явно пришли с умыслом; хотела было поспорить, но, наткнувшись на взгляд пристава Вана, проглотила все слова.
Догадаться, отчего управа так спешит закрыть дело, было нетрудно.
Скоро Новый год, а тут вдруг столько убийств; мало того что народ ропщет, так и уездному начальнику не отчитаться перед областью — нужен повод закрыть дело поскорее.
А раз те люди в масках были в разбойничьем обличье и спросить теперь не с кого, то «разбойники погубили ради наживы» — лучший предлог.
Начальнику довольно вывесить объявление, что в последнее время разбойники распоясались, и велеть горожанам остерегаться, — и народ успокоится. А там написать в область прошение о походе на разбойников — и с себя всякую ответственность сложить.
Ведь стан Чистого Ветра не могут извести уже много лет — это давняя язва Цзичжоу.
Пристав Ван — всего лишь мелкий начальник стражи; коль скоро уездный начальник давит, веля закрыть дело, что он может сказать.
С тяжёлым сердцем Фань Чанъюй простилась с приставом Ваном; провожая её до ворот, он обронил:
— А не продать ли тебе свинарник и землю в деревне да не уехать ли на время в другое место? Сдаётся мне, твой отец в годы странствий с обозами кого-то задел.
Фань Чанъюй знала, что он желает добра, поблагодарила и сказала, что подумает; но в душе на миг растерялась.
Уехать?
Она прожила в Линьане больше десяти лет; ей знаком каждый камень на восточном краю посёлка и каждое дерево на западном.
Останься она — может, ещё и сумеет докопаться до истинной причины гибели родителей; но случись ещё одно такое нападение — и поручиться, что они с сестрёнкой уцелеют, нельзя.
Сорваться с насиженного места и пуститься по свету она не боялась; только родители похоронены здесь, и здесь же — её и Чаннин корни; уезжать ей было жаль.
Выйдя за ворота управы, Фань Чанъюй унялась душой; глянула на прояснившееся после снега небо и глубоко выдохнула.
Были бы целы зелёные горы — а на хворост они всегда найдутся.
Залечит Янь Чжэн раны — она поговорит с ним об отъезде из уезда Цинпин. Не побоится он новых мстителей и захочет идти с ней — возьмёт его с собой. А будут у него другие замыслы — напишет разводную, даст денег на дорогу, и они в расчёте.
Вернувшись в посёлок, Фань Чанъюй пошла в лавку собрать кое-что: после Нового года самое время сбывать дело, и раз уж решила уезжать, то сперва продаст лавку, а в деревне — свинарник, поля.
А дом Фань Чанъюй решила оставить: вернётся когда-нибудь — будет куда; это место, где она с родителями прожила больше десяти лет, и продать его было жаль.
Она с грохотом возилась в лавке; прохожие, решив, что лавка Фаней снова открылась, видя пустую колоду, заглядывали спросить, когда откроется.
Опасаясь осложнений, Фань Чанъюй пока не разглашала, что собирается сбыть лавку, и говорила лишь, что откроет после Нового года.
Так она и прибиралась, когда снаружи постучали; не поднимая головы, она сказала:
— Нынче не торгуем.
От дверей раздался старческий голос:
— И для старика моего дела не найдётся?
Фань Чанъюй подняла глаза — это был повар Ли из «Терема Благоуханий» — и виновато сказала:
— Простите, мастер Ли; у меня дома кое-что стряслось, до конца года эту лавку открывать не думаю.
Повар Ли махнул рукой:
— Это наша хозяйка хочет тебя видеть.
Обновлено: 26.06.2026