Покуда Фань Чанъюй не вышла из комнаты, человек, что сидел за столом и что-то писал, так и не поднял головы — лишь плотнее сжал губы.
Слушая удаляющиеся шаги, он отложил кисть, откинулся на спинку стула, и в чёрных глазах залегла тьма.
Поманит — приди, махнёт — уйди?
А ведь смеет.
Наказав сестрёнке не бегать без неё по дому, Фань Чанъюй предупредила соседку, тётушку Чжао, и собралась в управу.
Но тётушка Чжао сказала:
— Мы с дядей пойдём с тобой; место это страшное, говорят, чуть оплошаешь — всыплют палок для острастки, а после нескольких десятков кожа клочьями. Будем мы с дядей рядом — случись что, хоть способ какой придумаем.
Недаром говорят: с властью не судись; Фань Старший снюхался с советником, что враждует с её семьёй, и старики Чжао эти дни не спали от тревоги за Фань Чанъюй.
Хоть Фань Чанъюй и владела боевым искусством, но в суд она шла впервые за свои годы; поразмыслив, она согласилась.
Втроём они наняли воловью повозку и поехали в управу; прибыли рано, но у ворот уже толпилось немало зевак.
Порядок разбора Фань Чанъюй знала: уездный начальник, открыв заседание, первым делом вызовет её и Фаня Старшего, при всех ещё раз спросит Фаня Старшего, в чём его жалоба, а письмоводитель будет записывать показания; если будут возражения, при надобности вызовут и свидетелей.
В свидетели Фань Чанъюй позвала соседей со стороны старого дома Фаней; обычный человек в такое не полез бы, но семейка Фаня Старшего и впрямь была невыносима, недругов у них среди соседей хватало, и, когда Фань Чанъюй обошла дворы, несколько семей, презиравших повадки Фаня Старшего, согласились подтвердить, что он заядлый игрок.
Время шло, зевак у ворот управы всё прибывало; служители уже выставили на столе в зале судейский жетонный стакан и колотушку, а истца, Фаня Старшего, всё не было, и Фань Чанъюй невольно удивилась.
Опоздать на разбор — тоже палок отведать; неужто Фань Старший забыл, что нынче суд, и проспал?
Тётушка Чжао, оглядевшись, тоже тихо бормотала:
— Где же Фань Старший?
Фань Чанъюй некстати подумалось: уж не оттого ли, что она эти дни так измучилась, зубря законы, что в досаде ночью во сне сама пошла да и связала Фаня Старшего?
С тремя ударами судейского барабана её разбегавшиеся мысли разом собрались.
Три отряда служителей первыми вошли в зал и выстроились по сторонам клином, держа в руках карательные палки чуть не в человеческий рост, все со свирепыми лицами.
Зеваки за дверями при виде этих служителей зашептались — явно их боялись.
Фань Чанъюй тоже приметила, что все служители ей незнакомы: из людей пристава Вана — ни одного; не подстроил ли что советник? — и сердце у неё ёкнуло.
Уездный начальник в чиновном халате вышел из боковой двери на возвышение и сел за судейский стол; его заплывшие в щёлочки глаза окинули зал, он с силой ударил колотушкой и возгласил:
— Суд начинается!
Служители разом стукнули палками о пол и протяжно рявкнули:
— Велик закон!
Стук палок почти слился с биением сердец зевак.
Советник с реденькой бородкой громко возвестил:
— Ввести истца и ответчика!
Хоть Фань Чанъюй и было боязно, но, когда служители вводили её в зал, она всё же бросила чете Чжао успокаивающий взгляд.
Но и теперь Фань Старший не явился, и одна она, ответчица, преклонила колени посреди зала.
Тучный уездный начальник, явно впервые столкнувшись с таким, повернул голову к советнику — оба не понимали, что происходит.
Зеваки снаружи загомонили.
Так дело не двигалось, и в конце концов начальник спросил Фань Чанъюй:
— Кто преклонил колени перед судом?
Фань Чанъюй ответила:
— Простолюдинка Фань Чанъюй.
Начальник прищуренными в щёлочки глазами глянул в прошение и рявкнул:
— Где истец, Фань Данню?
Ни в зале, ни снаружи никто не отозвался.
В наступившей тишине нарочито приглушённый ропот зевак снаружи звучал особенно резко.
Тучный начальник с силой ударил колотушкой:
— Возмутительно! Сколько лет веду дела, а чтобы истец вовсе не явился на суд — впервые; это же полное пренебрежение к закону!
Сидевший рядом тощий, как бамбуковая жердь, советник несколько раз глянул на Фань Чанъюй и вкрадчиво сказал:
— Не гневайтесь, ваша милость; Фань Данню — ничтожный простолюдин, опоздать на суд не посмел бы, тут, верно, какая-то причина. Не послать ли служителей к нему домой расспросить — в знак прозорливости вашей милости?
Тучный начальник, чуть поразмыслив:
— Дозволяю!
Вскоре служители отправились искать Фаня Старшего, начальник велел до их возвращения прервать разбор, и Фань Чанъюй уже не пришлось стоять на коленях.
Из-за такой заминки зеваки не только не разошлись, но, ещё пуще любопытствуя, отчего Фань Старший не пришёл, столпились у ворот и не уходили.
Фань Чанъюй сидела на низкой скамеечке, разминая колени, как вдруг к ней подошёл мелкий служитель:
— Пристав Ван просит барышню Фань зайти.
Решив, что приставу Вану что-то нужно, Фань Чанъюй пошла за ним через боковую дверь в дежурную комнату позади управы.
Тот служитель, видно, был доверенным человеком пристава Вана: едва Фань Чанъюй вошла, он встал у дверей на стороже.
Пристав Ван без лишних слов прямо спросил:
— Твой дядя… не ты ли его связала и увезла?
Фань Чанъюй про себя подумала: поначалу-то она и впрямь так замышляла, но потом нашёлся другой способ, и от той мысли она отступилась; и тут же замотала головой:
— Разве я способна на такую глупость?
Пристав Ван перевёл дух:
— Вот и хорошо.
Он ведь вспомнил, как Фань Чанъюй прежде расспрашивала его, что будет, если Фань Старший не явится на суд, — оттого и спросил её тайком.
Понизив голос, он добавил:
— Фань Старший пролез к советнику Хэ; даже пойди ты на такое, он потом всё одно обернул бы против тебя — навесил бы «пренебрежение к закону», и недолго в темницу угодить.
Фань Чанъюй сказала:
— Я понимаю.
То, что искать Фаня Старшего управа послала не людей пристава Вана, говорило само за себя: в этом деле пристав Ван был ей не помощник.
Выйдя из дежурной, Фань Чанъюй вернулась ждать в зал; но прошёл целый час, а посланные за Фанем Старшим служители всё не возвращались.
Начальник, потеряв терпение, велел поторопить их; ещё через час служители вернулись, неся на носилках накрытого белым полотном человека.
Жена Фаня Старшего, урождённая Лю, и старики Фань шли следом, оглашая всё рыданиями.
Очевидно, под белым полотном был Фань Старший.
Лицо Фань Чанъюй выразило изумление: Фань Старший мёртв?
Зеваки у ворот загомонили, то и дело косясь на Фань Чанъюй.
Фань Старший зарился на её добро — и надо же, в самый этот час погиб; всякий невольно подумает лишнее.
— Это ж надо — умереть как раз в день суда!
— Фань Старший здоров был как бык, его так просто не загубишь…
Чувствуя на себе эти разные взгляды, Фань Чанъюй чуть поджала губы; в душе у неё тоже была смута.
Кто убил Фаня Старшего?
В голове сам собой мелькнули слова Янь Чжэна, сказанные на днях, — «покончить с Фанем Старшим», — но она тут же их отвергла.
Уж не говоря о том, что раны его обострились и эти дни он почти не выходил из комнаты, — он ведь выучил её всем статьям, какие могли пригодиться на суде, и не стал бы поднимать руку на Фаня Старшего.
К тому же он лишь притворяется её мужем, вошедшим в дом, с Фанем Старшим ни вражды, ни счётов — нет у него причины его убивать.
Начальник, услыхав, что истец Фань Старший мёртв, и шапки толком не надев, поспешно вышел из боковой комнаты; в его заплывших глазах был ужас — он, видно, и помыслить не мог, что дело о разделе имущества обернётся убийством:
— Это… это что такое? Есть ли ещё закон на свете?
Один из служителей, ходивших за Фанем Старшим, почтительно доложил:
— Докладываю вашей милости: когда мы нашли Фаня Данню, он уже был давно мёртв, на теле множество ран от ножа и меча.
Начальник велел откинуть полотно — и, едва глянув, затрясся всем своим жиром и поспешно крикнул:
— Судебного лекаря сюда!
Урождённая Лю, припав к телу Фаня Старшего, едва не лишилась чувств от рыданий; завидев Фань Чанъюй, она кинулась на неё, точно за её жизнью:
— Это ты убила! Ты?!
Фань Чанъюй отступила на шаг, уклоняясь, и холодно сказала:
— Тётушка, не возводи напраслину. Дядя задолжал на стороне кучу карточных долгов; видно, попал в руки какому-нибудь заимодавцу — мне-то что за дело?
Урождённая Лю и старуха Фань всё причитали; начальник, у которого от их воя разболелась голова, велел служителям увести их.
Старик Фань, прежде чем его увели, глядел на Фань Чанъюй, силясь что-то сказать; губы его побелели — будто он вспомнил что-то страшное.
Фань Чанъюй была замешана в тяжбе с Фанем Старшим, и её поневоле задержали.
Судебный лекарь, осмотрев тело, дал заключение: Фань Старший, видимо, погиб нынче поутру по дороге в управу; на теле всего одиннадцать ран, но смертельной была лишь одна — удар мечом в сердце.
Лекарь сказал:
— Первые десять ран нанесены люто, но всякий раз клинок обходил жизненно важные места. Убийца, должно быть, человек, годами владеющий клинком; и раны эти похожи не на месть, а скорее на допрос.
От этого ответа Фань Чанъюй нахмурилась.
Допрос?
О чём можно было допрашивать Фаня Старшего?
Заставить вернуть деньги?
Но будь цель — выбить долг, его бы не убили.
В голове у Фань Чанъюй стоял густой туман.
Впрочем, раз Фань Старший погиб по дороге в город, с Фань Чанъюй снималось подозрение: она в это время тоже была в пути, что могли подтвердить старики Чжао и хозяин повозки.
Но советник не желал отпускать Фань Чанъюй и сказал начальнику:
— Ваша милость, пусть у барышни Фань и есть доказательства, что её там не было, — а ну как… она наняла убийцу? Говорят, она близко сошлась с уличной шпаной, с Цзинь Лаосанем и его братией из Линьаня. На всякий случай не послать ли людей обыскать её дом?
Под Новый год — и вдруг убийство; начальник и сам счёл это дурным знаком, а коль скоро дело об убийстве, ему было уже не до своих расчётов, и он указал на пристава Вана, многоопытного в розыске:
— Возьми людей и обыщи!
Фань Чанъюй была ни при чём и потому не испугалась, а идти должен был пристав Ван; встретив хорьковый взгляд советника, она и бровью не повела.
Когда служители добрались до переулка в западной части города, северный ветер дул вовсю; один из них с силой потянул носом:
— У кого-то свинью кололи? До чего густой дух крови.
Пристав Ван тоже учуял, но Фань Чанъюй как раз жила здесь и кормилась забоем свиней, и он сразу не подумал о другом.
Но, отворив ворота двора Фаней и увидев устилавшие землю трупы, даже привычные ко всякому столичные сыщики разом переменились в лице.
Двор был полон мертвецов; кровь обагрила ещё не убранный во дворе снег.
Пристав Ван, давний друг отца Фань Чанъюй, знал, что у неё есть младшая сестра; не найдя во дворе детского тела, он поспешил в дом.
Поднявшись на крыльцо, он увидел у дверей главной комнаты лежащего навзничь человека с разорванной каким-то когтем шеей; на полу валялось несколько перьев размером с гусиное, а на двери виднелись следы ударов клинка.
Сердце у пристава Вана ёкнуло; пройдя дальше, в северной комнате он увидел на полу ещё одного, мёртвого, со всаженным в спину кухонным ножом.
Судя по тому, куда вошёл нож, он угодил прямо в позвоночник; притом нож вошёл почти на две трети лезвия — явно засел в самой кости, и трудно вообразить, какова была сила того, кто его метнул.
С замиранием сердца пристав Ван обыскал все комнаты, но ни младшей дочери Фаней, ни примака не нашёл — и не знал, радоваться этому или печалиться.
Он сурово сказал:
— Похоже, кто-то пришёл к Фаням мстить. Скорее в управу, доложить!
Небо было пасмурным, валил хлопьями снег, и осевший на сосновых иглах снег нет-нет да и осыпался лёгкими хлопьями.
Грудь Се Чжэна была сплошь промокшей от крови; в густом лесу за спиной взлетали вспугнутые галки, и нестройные шаги по снегу сетью стягивались сюда, но он будто не слышал: прислонившись спиной к хвойной сосне, всадив окровавленный длинный меч на три цуня в снег, он перевязывал рану на руке оторванной полосой ткани.
На бледном подбородке темнело несколько капель крови, уголки губ были опущены — настроение, похоже, было прескверное.
Чаннин и посеревший кречет жались неподалёку от него; на одной лапе кречета ещё висел клочок розоватого мяса, а Чаннин судорожно всхлипывала, и личико её было бело от ужаса.
Он холодно поднял взгляд:
— Не плакать.
Чаннин не посмела больше и всхлипнуть, лишь слёзы крупными каплями катились вниз.
— Кого же ваша семья Фаней умудрилась задеть?
Перепуганный почти до отупения ребёнок, понятно, ответить ему не мог; эти слова Се Чжэна были скорее бормотанием самому себе.
Когда нестройные шаги наконец приблизились, он, склонив голову, прикусил конец повязки и затянул узел; на кончике языка кровь отдала лёгкой ржавчиной.
В его лютых, ожесточённых глазах отразились фигуры толпы людей в масках, с клинками выходивших из сосняка и смыкавшихся вокруг.
Обновлено: 26.06.2026