Фань Чанъюй обернулась и прикрикнула на Цзинь Лаосаня с братией:
— Чего орёте невпопад?
Цзинь Лаосань смущённо протянул:
— Так это ж зятюшка, которого вы примаком взяли?
Фань Чанъюй осеклась и невольно глянула на Се Чжэна; тот был бесстрастен, на слова Цзинь Лаосаня будто и не отозвался, и она перевела дух:
— Это и впрямь мой муж-примак, но вам-то с чего звать его зятюшкой?
Цзинь Лаосань с братией покорно потупились и замолчали — точно ватага невесток, которых не признаёт злая свекровь.
У Фань Чанъюй задёргалось веко; она махнула рукой:
— Нынче я взяла вас к «У Вана» лишь затем, чтоб добиться справедливости; справедливость восстановлена — расходитесь по домам, и впредь не смейте больше обижать мужчин да притеснять женщин.
Цзинь Лаосань с братией покорно поддакнули и ушли; Фань Чанъюй снова покосилась на стоявшего поодаль Се Чжэна и отчего-то немного оробела, но, рассудив, что ничего дурного не натворила, сложила бумагу, выпрямилась и подошла:
— Ты как здесь?
Мелкий снег садился на чёрные волосы Се Чжэна, оттеняя холод его бровей и глаз:
— На днях сочинение моё неплохо разошлось, приглянулось хозяину книжной лавки, и тот зазвал меня выпить чаю. Услыхал, что ты пошла к «У Вана», вот и заглянул поглядеть.
Фань Чанъюй удивилась:
— Раз твоё сочинение приглянулось хозяину лавки, значит, пишешь ты и впрямь отменно!
Се Чжэн не ожидал, что она, на вид неучёная, в этом разбирается, и опустил глаза, скрывая мысли:
— Я бежал из Чунчжоу и побольше других знаю о тамошней смуте и о том, как тяжко живётся народу; пусть написанное мной грубовато, но в Линьане о таком не слыхали, оттого хозяин лавки и отметил. А у тебя с «У Вана» чем кончилось?
Последняя фраза явно была сказана, чтобы сменить разговор.
У Фань Чанъюй не водилось столько вывертов, и она ничего не заметила; шагая рядом, она пересказала ему дело с «У Вана»:
— …Я ведь и не била никого, только колоду ему пнула да мясницким ножом срезала ему волосы — а он от этого вон до чего дошёл…
На полуслове Фань Чанъюй вдруг осеклась, глянула на Се Чжэна и замолчала.
Всю дорогу Се Чжэн лишь слушал, как она с горящими глазами рассказывает о случившемся в лавке «У Вана», и не вставлял ни слова; видя, что она вдруг умолкла, он повернул голову и спросил:
— Чего замолчала?
Хорош он был необычайно: тонкие брови и глаза словно нарисованы тушью, и когда он, опустив ресницы, глядел на человека, в чёрных зрачках не было обычной нотки досады в уголках глаз — и создавалось обманчивое впечатление холодноватой нежности.
Встретившись с ним взглядом, Фань Чанъюй вдруг смутилась и, почесав в затылке, спросила:
— А ты тоже считаешь меня слишком грубой?
Се Чжэн чуть приподнял уголки глаз, будто удивлённый её вопросом, и сказал:
— Нет.
До того как впал в беду, он бы так и считал, а теперь — нет.
Лишь тот, кто сыт и одет, на досуге размышляет о том, грубо это или изящно; а тому, кто ещё хлопочет о пропитании, и думать не о чем, кроме как о следующей трапезе.
Судить о бедняках мерками богачей — это поистине как тот государь, что вопрошал: «Отчего бы им не есть мясную кашу?»1
Услышав это, Фань Чанъюй чуть улыбнулась; не разбирая, правду он говорит или отговаривается, она поддела носком камешек и, будто человек, что слишком долго был один и вдруг захотел выговориться, почти про себя сказала:
— Прежде отец не велел мне браться за оружие при чужих, а матушка и вовсе не пускала меня колоть свиней. Она говорила: станет девушка такое делать — пойдут пересуды; а выйду я за Сун Яня, так пусть он и не побрезгует, а другие за спиной всё равно будут насмехаться и презирать.
— Все эти десять с лишним лет я держала себя в узде; до барышни из хорошего дома мне было далеко, но в посёлке слава обо мне шла добрая. А как родители умерли, ради куска хлеба пришлось колоть свиней, да ещё не раз пускать в ход палку; теперь в посёлке меня, верно, держат за ведьму.
Она помахала той бумагой о найме громил и полушутя сказала:
— Брошу колоть свиней — пойду в долговыбивалы!
Се Чжэн, понятно, знал, как важно для женщины доброе имя; на ней уже клеймо роковой звезды-одиночки, а теперь ещё и слава лютой — в глаза, может, и молчат, а за спиной судачат непременно.
Эта женщина перед ним — то ли и впрямь широка душой, то ли утешается в горести смехом.
Снежинка опустилась ему на ресницы и вмиг растаяла несколькими капельками; чёрными глазами он посмотрел на Фань Чанъюй и лениво, но всерьёз обронил:
— Тогда иди выбивать долги.
Фань Чанъюй как раз поддевала ногой другой камешек; от этих слов нога её поехала, и она чуть не села на шпагат на обледенелой дороге — хорошо, железная рука вовремя ухватила её за локоть.
Фань Чанъюй вытаращила глаза:
— Ты что, подбиваешь меня на этакое непотребство?
Локоть её всё ещё был в его руке; сквозь толстую зимнюю куртку пальцы чувствовали, как тонка эта рука, — но не мягкой слабостью, за которую сочтёшь немощным и обидишь, а как передняя лапа тигра: сухая, но сильная.
С её вытаращенными миндалевидными глазами она всё больше походила на чумазого, но всё ещё грозящегося леопардёнка.
Сквозь куртку и ладони его вдруг тоже пробежало лёгкое покалывание.
Се Чжэн нахмурился, убрал руку, поддерживавшую её локоть, и, отведя взгляд, сказал:
— Я к тому, чтобы ты не страшилась людской молвы.
Фань Чанъюй сама поразмыслила немного и поняла, что он хотел сказать, и последняя капля горечи в душе развеялась без следа.
Несколькими шагами она нагнала шедшего на костыле впереди:
— У тебя нога ещё хромает, я найму воловью повозку — отвезу тебя домой!
— …
— Ой… то есть, я хотела сказать, у тебя нога ещё не зажила!
---
Они наняли воловью повозку; по дороге Фань Чанъюй ещё забрала в лавке готового платья заказанную зимнюю одежду к Новому году для всей семьи и купила Чаннин кулёк леденцов — и наконец до темноты вернулась в дом в западной части города.
Зайдя к тётушке Чжао за Чаннин, она узнала, что днём приходили уездные стражники: велели Фань Чанъюй через три дня явиться в управу на разбор. Прошение Фаня Старшего лежало так долго — и вот наконец дело двинулось.
Фань Чанъюй было не придала этому значения, но тётушка Чжао тревожно сказала:
— Весть принёс стражник из людей пристава Вана и проговорился: Фань Старший в эти дни зачастил к управскому советнику. А советник этот — дядя резника Го; резник Го издавна враждует с твоим отцом. По-хорошему, раз ты взяла примака, дом и землю должны присудить тебе, а теперь, с этим советником, того и гляди, половину придётся отдать дяде.
Фань Чанъюй и не думала, что эти две гнилушки спутаются вместе, и тут же нахмурилась:
— С чего бы Фаню Старшему половину?
Тётушка Чжао вздохнула:
— У этих чиновных как рассудят, так и будет, всё на их языке; куда нам с ними тягаться в законах? К тому же Фань Старший пошёл к советнику; найми ты хоть стряпчего — никто не возьмётся за твоё дело, чтоб не задеть советника.
Фань Чанъюй нахмурилась.
Советник хоть и без явной должности, а на деле второй человек в управе; да ещё старая вражда резника Го с её отцом — на разборе через три дня ничего хорошего ей не светило.
Искать заступников теперь без толку: чином никто советника не выше, разве что дойти до самого уездного начальника, но это уж пустые мечты.
Мало того что её семье до уездного начальника не дотянуться, так ведь он ещё метит взять Сун Яня в зятья, а она — бывшая невеста Сун Яня; хорошо, если он ей палок в колёса не вставит.
Поразмыслив, Фань Чанъюй почувствовала, как над головой сгущаются тучи, и спросила:
— Тётушка, а вы знаете, из-за чего резник Го с моим отцом враждует?
Фань Чанъюй знала лишь, что резник Го с её семьёй не в ладах, а что за вражда — о которой говорила тётушка Чжао — ей было невдомёк.
Тётушка Чжао вздохнула:
— Это дело давнее, лет пятнадцать тому; на той улице торговцы давно сменились, ты там недавно торгуешь, оттого и не слыхала.
— В те годы резник Го сам был уличным громилой; все торговцы на улице платили ему за «крышу», не то налетала шпана и буянила. А твой отец, открыв там лавку, такой дани не дал. Шпана сунулась бузить, да отец её отделал, и те выдали, что подослал их резник Го; отец и подал на резника Го в управу. Тогдашний уездный начальник был и впрямь справедливый судья: всыпал резнику Го палок да ещё и больше полугода продержал в тюрьме. С тех пор твой отец с резником Го и враги.
При такой старой вражде дело и впрямь выходило безнадёжным.
Вернувшись, Фань Чанъюй всё хмурилась.
После ужина, уложив Чаннин, она одна сидела у очага, держа обгорелую палочку и черкая ею по земле.
Клетка с кречетом стояла у очага; за целый день в дыму перья его стали на тон серее.
В главной комнате стояла тишина, лишь хворост в очаге нет-нет да выстреливал искрой с лёгким треском; и кречет не смел издать ни звука, только водил бусинами глаз, поглядывая на двоих у очага.
Когда хворост снова выстрелил искрой, Се Чжэн, глядя на крепко сведённые в свете огня брови Фань Чанъюй, наконец заговорил:
— Не тревожься чрезмерно…
— Я не тревожусь, я уже придумала способ. — Фань Чанъюй отбросила палочку; слова звучали твёрдо, но на лице не было облегчения человека, нашедшего выход, — напротив, оно было мрачным.
Се Чжэн вскинул глаза; его ленивый взгляд похолодел:
— Какой способ?
Пойти на поклон к бывшему жениху?
Похоже, это и впрямь был сейчас её единственный выход.
После давешнего разговора Фань Чанъюй уже не держала его за чужого; крепко сцепив пальцы и плотно сжав губы, она сказала:
— Узнай родители о моём замысле — они бы, верно, во мне разочаровались. Я и сама прежде презирала подобное, но другого выхода сейчас нет…
Се Чжэну вдруг расхотелось слушать; в его холодных миндалевидных глазах отражались огонь и её силуэт, и он перебил:
— Я тебе помогу.
Фань Чанъюй подняла голову, недоумевая:
— Как ты мне поможешь?
Се Чжэн сказал:
— Как бы управа ни судила пристрастно, говорить ей всё равно придётся, опираясь на «Уложение Великой Инь». Присудить часть дома и земли твоему дяде даже при твоём примачестве они смогут, лишь воспользовавшись несколькими лазейками в законе. Три дня есть; я разложу тебе всё, что в «Уложении» касается этого, по полочкам, и на разборе тебе не понадобится законник — справишься сама.
Фань Чанъюй и поразилась, что он так сведущ в законах, и засомневалась, выйдет ли:
— Это… получится?
Холодный, как лёд, взгляд Се Чжэна скользнул по ней, и он безжалостно спросил:
— А пойти на поклон к жениху — получится?
Фань Чанъюй недоумённо уставилась на него:
— С чего мне идти к нему на поклон?
Се Чжэн нахмурился:
— Разве твой способ — не пойти к нему?
— Я собиралась накануне разбора, переодевшись людьми игорного дома, накинуть на дядю мешок и связать его, — сказала Фань Чанъюй после паузы.
Се Чжэн помолчал.
Признаваться человеку в этаком замысле было неловко:
— Пристав Ван давеча говорил: не явись дядя в день разбора — дело пропадёт.
Се Чжэн окончательно умолк.
> 1. Отсылка к словам цзиньского императора Хуэй-ди, который, услышав, что народ голодает без риса, спросил: «Отчего бы им не есть мясную кашу?»
Обновлено: 26.06.2026