Глава 19 — Я не грабить ходила

Северный ветер ворвался в окно, разогнав пар над чашкой и явив ещё отчётливее тонкое, прекрасное лицо сидевшего напротив мужчины; на его холодные миндалевидные глаза, острые до того, что в них боязно смотреть, нельзя было глядеть прямо. — Господин Чжао положил столько труда на встречу со мной лишь затем, чтобы сказать всё это? Человек в парче понял, что Се Чжэн разумеет его слова о готовности «сложить голову», и, не зная, не задел ли он запретного, помянув его супругу, поспешно сказал: — Разумеется, не только. Он протянул лаковую шкатулку и, видя, что Се Чжэн не намерен открывать её сам, раскрыл перед ним; на лице играла особая купеческая улыбка: — Довольно ли этого в знак искренности? Се Чжэн лишь равнодушно скользнул взглядом: — Серебро да золото мне без надобности. Тот помолчал, потом вдруг поднялся и отвесил Се Чжэну глубокий поклон: — Чжао Сюнь — всего лишь торговец, маркиз на меня и не взглянет; только в прошлом году, на праздник фонарей, моя младшая сестра впервые приехала в столицу — и Вэй Сюань увёл её прямо с гулянья, и она умерла лютой смертью в его шатре… Глаза его покраснели, по лицу почти текли слёзы: — Не отомстив за неё, я и перед покойными родителями в загробном мире не посмею показаться. Лишь теперь Се Чжэн посмотрел на Чжао Сюня прямо: — Ты сумел отыскать меня и знаешь, что я в разладе с обоими Вэями, — стало быть, кое-что умеешь. Чжао Сюнь поспешно сказал, что не смеет принять похвалу: — Дело рода Чжао и не велико, и не мало, как раз раскинуто по нескольким областям, есть и связи с управами, оттого до меня и доходит больше слухов, чем до других. С тех пор как Вэй Сюань принял Хуэйчжоу, многих ваших старших военачальников он понизил в чинах и сослал на окраины, а в столице учёные приживалы Вэй Яня вовсю строчат хулительные сочинения на маркиза — поэтому-то я и заподозрил неладное. — Я рассудил, что маркиз попал в беду, и велел людям тайно искать его след, да всё впустую. Но недавно в главном городе Цзичжоу схватили множество беженцев, а из Хуэйчжоу нарочно прибыли солдаты с портретом — будто кого-то среди беженцев ищут. Я кое-что предпринял и раздобыл у тех хуэйчжоуских солдат портрет; человек на нём статен и горд — и я смекнул: ищут, должно быть, маркиза. Дойдя до этого, Чжао Сюнь радостно добавил: — И небо надо мной сжалилось: на днях в книжную лавку рода Чжао поступила связка нынешних сочинений, и приказчик расхвалил одно из них как истинно драгоценное; прочтя, я нашёл в нём что ни слово, то жемчужину, и подумал, что это какой-нибудь талант из бедного дома, захотел свести знакомство — и нарочно явился с визитом, да кто бы мог подумать, что это маркиз здесь! Длинные пальцы Се Чжэна всё так же мерно постукивали по столику красного дерева; он молчал, и от этого «тук-тук» по дереву становилось тревожно на душе. Этой искренней речью Чжао Сюнь, считай, объяснил, как на него вышел. Сочиняя те статьи, Се Чжэн нарочно изменял почерк; и если тот всё же его разыскал — это и впрямь звучало как случайность. Се Чжэн долго молчал; собеседник как будто заробел, но держался — больше ничего не говорил. С виду — человек дельный. Се Чжэн поднял глаза и наконец заговорил: — Серебро из твоей шкатулки до весны обрати в двести тысяч даней¹ зерна. Услышав это, Чжао Сюнь сперва опешил, а потом возликовал: ведь только что маркиз сказал, что серебро ему без надобности, а теперь велит обратить его в зерно — значит, указал ему путь. Только при дворе зерно собирают обыкновенно осенью, и торговцы скупают его тогда же: пора урожая, у народа зерна вдоволь, и цена ниже. Сейчас конец предновогоднего месяца; остатки зерна у народа, конечно, есть, и купить теперь выйдет на несколько долей дороже, чем по осени, — но это не беда. Однако северо-запад и без того не богат зерном; закупить до весны двести тысяч даней, а до будущей осени ещё далеко, — и случись здесь снова война, расквартированному войску негде будет добрать зерна на месте. При этой мысли у Чжао Сюня ёкнуло сердце, и он поспешно сложил руки: — Чжао Сюнь не подведёт маркиза! Видя, что Се Чжэн одет скромно, он, желая угодить, предложил: — Не подыскать ли маркизу и госпоже отдельный двор да приставить прислугу? Се Чжэн равнодушно глянул на него; за этим спокойствием таились такая пристальность и давление, что и без того полусогнутая спина Чжао Сюня согнулась ещё ниже. Он сказал: — Не умничай. Чжао Сюнь больше не посмел и заикнуться о дворе и прислуге и ещё осторожнее спросил: — Тогда… послать ли мне людей проводить маркиза обратно? Сюда он сам ездил за ним в переулок западной части города. Се Чжэн вспомнил Фань Чанъюй, что давеча прошла по улице с оравой шпаны, чуть сдвинул брови и отказал: — Не нужно. Его красивые, острые глаза скользнули по парчово-нефритовому купцу: — Спокойно делай, что я велел, и считай, будто не знаешь, что я здесь. Просочится хоть слово… Чжао Сюнь поспешно сказал, что не посмеет: — Чжао нынче приехал в Линьань лишь затем, чтобы повидать таланта из бедного дома; да тот неуловим, и Чжао его не застал. А что до закупки зерна — Чжао всего лишь видит, что торговцы зерном неплохо наживаются, и хочет урвать свою долю. Се Чжэн чуть приподнял уголок глаз. И впрямь умён — с полуслова всё понял. Он сказал: — Ступай. Лишь тогда Чжао Сюнь, поклонившись, удалился. Когда дверь снова затворилась, Се Чжэн в пару́ кипящей на глиняной печурке воды медленно прикрыл глаза; тонкое лицо его, скрытое дымкой, расплылось, и лишь брови и глаза, лишившись обычной усталой лености, налились тяжёлой кровавой лютостью. Этот Чжао Сюнь объявился слишком уж кстати. Но сейчас можно было сказать наверняка одно: он не из людей обоих Вэев, иначе… явились бы люди из управы, а не стали бы вот так юлить и клясться в верности. Двести тысяч даней зерна — пробный камень; если этот человек и впрямь сгодится, то с теми двумя сотнями тысяч даней дальнейшие его, Се Чжэна, замыслы пойдут куда легче. А если у того свой умысел — то после этих двухсот тысяч даней его и стоящего за ним господина будет поджидать ловушка покрупнее. За дверью отдельной комнаты раздались голоса: — Идём, идём, поглядим на потеху! Говорят, в лавке тушёного «У Вана» позавидовали чужой торговле, разнесли добро в лавке Фаней, а люди Фаней пошли к «У Вана» бузить! Кто-то вздохнул: — «У Вана» — вывеска столетняя, неужто пойдут на такую низость? — Ради торговли на что не пойдёшь? Се Чжэн оборвал мысли, открыл глаза и поднялся; ноги его двигались уже как у здорового, и лишь выходя из комнаты, он взялся за костыль. У дверей лавки тушёного «У Вана» уже собралась тьма зевак. Приказчик в лавке смотрел на Фань Чанъюй, потом на стоявших за её спиной свирепых Цзинь Лаосаня с братией, и от страха у него подгибались ноги, а голос дрожал: — Чем… чем могу служить? Видя, что приказчик бледен от страха, Фань Чанъюй нахмурилась: она ведь не кинулась сразу бить, она пришла спросить по справедливости — отчего же приказчик так перетрусил? Уж не оттого ли, что совесть нечиста? Она сказала: — Позови хозяина, я нынче пришла за ответом. Приказчик, запинаясь, проговорил: — Хо… хозяина в лавке нет. Фань Чанъюй сдвинула брови: — Посмел подослать людей крушить мою лавку, а теперь в черепаху прячется? Стоявший за её спиной Цзинь Лаосань с братией вовремя громко фыркнули носом — и приказчик и вовсе посерел. Фань Чанъюй обернулась, глянула на Цзинь Лаосаня, и веко у неё дёрнулось: она привела этих людей за справедливостью, а вышло будто привела их громить лавку? Приказчик, трясясь, выговорил: — За хозяином уже послали; что бы у вас ни было, дождитесь… дождитесь хозяина. И, дрожа всеми поджилками, вынес Фань Чанъюй кресло — усадить, да ещё и жаровню вытащил — погреться. Фань Чанъюй окинула взглядом приказчика, зевак — и ей тоже показалось, что что-то не так: отчего выходит, будто это она — баба-гроза, что явилась чинить разбой? Впрочем, раз уж и кресло, и жаровню вынесли, а на дворе такой холод, грех не присесть погреться да подождать. Вскоре, обливаясь потом, прикатился тучный хозяин «У Вана»; человек он был торговый, держался правила «согласием богатеют», и, завидев Фань Чанъюй, первым делом изобразил улыбку: — Барышня Фань, о том, что стряслось у вас в лавке, мне уже доложил приказчик. Вывеска «У Вана» досталась мне от предков, и я, Ван, ни за что не стану такими средствами притеснять сироту… Сказав это, он скользнул взглядом по Цзинь Лаосаню с братией; тон был учтив, но в осанке сквозило пренебрежение: — Барышня Фань на одних лишь словах этих людей решила, что это «У Вана»… нет ли тут какого недоразумения? Фань Чанъюй сидела в кресле незыблемо, как гора, и лишь покосилась на Цзинь Лаосаня: — Говори. Цзинь Лаосань тут же сказал: — Есть у вас в «У Вана» приказчик по имени Чуньшэн; вчера он принёс пять лянов серебра в кабак в восточной части города и нанял нас бузить у Фаней; в кабаке все могут подтвердить. Услыхав имя приказчика, хозяин «У Вана» переменился в лице и заговорил мягче: — Это слуга при моём старшем сыне. Прошу барышню Фань обождать, я позову сына и всё выясню. Молодой хозяин «У Вана» слыл в Линьане отъявленным повесой: мало ему наложниц целой оравой — днями напролёт пропадал в весёлых домах; и нынче приказчику «У Вана» пришлось силой вытаскивать его из публичного дома. Вернулся он ещё пьяным, и одежда на нём была в беспорядке; отец велел влить в него чашку отрезвляющего отвара, и тот немного пришёл в себя. Хозяин «У Вана» при Фань Чанъюй грозно вопросил: — Негодяй, это ты подослал людей крушить добро у Фаней? Молодой хозяин обвёл заплывшими глазами Фань Чанъюй, оглядел её несколько раз и хмыкнул: — Эге, и впрямь хороша собой; забралась в постель к этой старой развалине, повару Ли, перебила нашу торговлю с «Теремом Благоуханий», да ещё и явилась бузить — кожа потолще, чем у гулящей. То, что «Терем Благоуханий» частенько закупает чужие знаменитые блюда и подаёт у себя, знали все. У той хозяйки была своя сноровка в торговле; иные говорили, что так она лишь себе в убыток, но именно она, собрав лучшее у многих, добилась того, что «Терем Благоуханий» далеко обошёл прочие, закосневшие в своём деле рестораны. Ведь у кого есть деньги откушать в «Тереме Благоуханий», те всё помещики да богатеи, при средствах; славных же едален в посёлке наперечёт, и за иным блюдом приходилось не раз гонять слугу; а в «Тереме Благоуханий» можно было отведать и собственных знаменитых блюд, и, пожелав местного лакомства, кликнуть полового — и его тут же подадут. Оттого все в посёлке — что торговцы выпечкой да фруктами, что продавцы тушёного и готовой снеди — почитали за честь свести знакомство с «Теремом Благоуханий». Услыхав слова молодого хозяина, зеваки переменились в лицах: кто удивился, кто не поверил, а кто и приготовился смотреть потеху. Взгляды то и дело скользили по Фань Чанъюй: собой-то она хороша, но нрав такой лютый, что в бабу-грозу, отнимающую деньги, ещё поверят, а вот что она ради торговли с кем-то путается… Все разом передёрнулись: кто, не боясь смерти, посмеет на неё позариться? Поглядев, как она колет свиней и рубит мясо, и помыслить о ней дурного не решишься. Хозяин «У Вана» тоже выпучил глаза и рявкнул: — Негодяй, что за вздор ты несёшь? Молодому хозяину было нипочём; привыкший в посёлке притеснять мужчин и обижать женщин, он и в грош не ставил какую-то бабу: — Отец, торговля наша с «Теремом Благоуханий» всё одно расстроилась; чего мне не говорить, или ты боишься задеть старого хрыча, повара Ли? Распутным взглядом он шарил по Фань Чанъюй: — Спуталась с этаким старым… «Бах!» — раздался громкий удар. Цзинь Лаосань с братией обернулись и увидели, что тяжёлую колоду с тушёным мясом перед лавкой «У Вана» Фань Чанъюй опрокинула одним пинком; колода не выдержала такой силы — в ней пробило большую дыру, тушёное рассыпалось по земле, а пьяного молодого хозяина наполовину придавило ею. Он и его прихвостни, глядя на пробитую в железном дереве дыру, дружно сглотнули и попятились: эта бабонька, видать, когда лупила их, ещё и силу сдерживала. Ударь она тогда вот так — у них бы кости переломались, до сих пор бы с постели не встали. Молодой хозяин завопил от боли и приказал двум слугам: — Вы что, мёртвые? Живо поднимите меня! Слуги глянули на вытащенный Фань Чанъюй чёрный нож для рубки костей, на Цзинь Лаосаня с братией, что уже разминали кулаки, готовые ввязаться в драку, — и не посмели подойти, а на ногах-лапше попятились ещё на пару шагов. У хозяина «У Вана» при виде этого пот покатился со лба; завидев нож в руке Фань Чанъюй, он перепугался: — Старшая дочка Фаней, это сынишка мой сболтнул не подумав; я непременно проучу негодяя, не гневайтесь… Фань Чанъюй пропустила это мимо ушей и с силой наступила на колоду; колоду, которую и вдвоём-то едва поднять, она вдавила, пробив вторую дыру, а молодой хозяин «У Вана» пустил пену и закатил глаза. Зеваки ахнули; иные робкие бабы даже прикрыли глаза рукавом, боясь, что вот-вот Фань Чанъюй опустит нож молодому хозяину на голову. Хозяин «У Вана», тыча в неё пальцем, дрожащим голосом проговорил: — Ты… ты что, убить вздумала? Фань Чанъюй покосилась на него и холодно усмехнулась: — С чего мне убивать? За убийство в тюрьму сажают. Самое большее — отрежу твоему славному сынку язык да заставлю самого его разжевать и проглотить, чтоб впредь языком не молол. Хозяин «У Вана» от этих слов едва устоял; его поддержали слуги, иначе он осел бы на землю; бледный, он трясущимся пальцем долго тыкал в Фань Чанъюй, всё «ты» да «ты», а связного слова выговорить не мог. Придавленный молодой хозяин тоже наконец перетрусил; белый как мел, он, плача, глядел на отца: — Отец, спаси… Хозяин «У Вана» дрожащим голосом крикнул: — В управу, скорее в управу… Слуга «У Вана» хотел было бежать в управу, но Цзинь Лаосань с братией преградили путь: — Вам, значит, людей обижать можно, а им за справедливостью прийти нельзя? Фань Чанъюй с силой похлопала ножом по отвратительной жирной щеке молодого хозяина: — Ну-ка, когда это я отбивала у вас торговлю с «Теремом Благоуханий»? Нож в её руке был тяжёл и холоден; от долгой рубки костей и мяса на лезвии лежал несмываемый запах крови; полщеки, по которой она похлопала ножом, у молодого хозяина онемело, и он трясся, как в ознобе: — У… «У Вана» прекратили торговлю тушёным с «Теремом Благоуханий»; говорят… говорят, повар Ли порекомендовал ваше тушёное… Фань Чанъюй холодно усмехнулась: — И только из-за этого ты на меня клевещешь? Зеваки-бабы, услыхав слова молодого хозяина, и не думали, что за прежней мерзкой бранью стоит всего-навсего вот это. Доброе имя женщины — дело великое; это же его нарочно гнали на верную погибель! И они принялись смачно его поносить: — Ну и дрянь; увидел, что у Фаней тушёное пошло да торговля бойкая, и за доброе имя девушки взялся? — То-то я гляжу, повар Ли давно к Фаням за мясом не ходит, — оклеветал его этот черносердечный, вот он и сторонится, чтоб подозрений не было! — У «У Вана» дело большое, а сироту обижают — стыд совсем потеряли! — Сам днюет и ночует в весёлых домах — в голове-то у него одно это и осталось! — По мне, так «У Вана» зазнались на покупателе; и вкус всё хуже, а раз я и вовсе тухлятину у них взяла! Недаром «Терем Благоуханий» не желает больше брать у них тушёное! Хозяин «У Вана», слушая эти пересуды, сгорал со стыда и топал ногами: — Негодяй! Негодяй! Молодой хозяин ревел в три ручья и молил: — Отпусти, прошу! Я дам тебе денег! Много-много денег, я знаю, у тебя в семье как раз туго… Но Фань Чанъюй молчала; взгляд её ожесточился, и она с силой метнула нож в землю. При виде этого зеваки ахнули; хозяин «У Вана» едва не лишился чувств, а молодой хозяин завизжал от ужаса. Хрясь! Нож не вонзился в молодого хозяина — он лишь срезал, скользнув по самой коже головы, заколку и прядь волос, а лезвие на палец ушло в синий каменный пол и подрагивало. Молодой хозяин нескоро пришёл в себя; лицо его было белым, как у мертвеца, а из-под него потянуло смрадом, и из-под колоды растеклась жёлтая лужа. Хозяина «У Вана» поддерживали слуги; он шумно, глоток за глотком, переводил дух. Ощутив прохладу у самой кожи головы, молодой хозяин был перепуган до смерти; забыв всякий стыд, он разрыдался, размазывая по лицу сопли и слёзы: — Не убивай, не убивай! У хозяина «У Вана» был лишь этот один никчёмный сын, и он почти плача взмолился: — Старшая дочка Фаней, негодяй сболтнул не подумав, опорочил ваше имя; я непременно его проучу, а на днях лично явлюсь к вам с малым подношением просить прощения. Издревле говорят: остричь волосы — что отсечь голову; вы уже остригли ему волосы, так будьте великодушны, пощадите его! Фань Чанъюй убрала нож и холодно сказала молодому хозяину: — Чтоб больше я тебя не видела! И, подхватив нож, пошла прочь, не обращая больше внимания на отца и сына Ван. Молодой хозяин «У Вана» не первый день притеснял мужчин и обижал женщин; нынче Фань Чанъюй его проучила — и это было всем на радость. Зеваки даже захлопали и закричали: — Поделом! — Спасибо, что дочь Тигра Фаня; случись такое с другой семьёй — кричи не кричи, ни небо, ни земля не отзовутся! — И не говори; в деревне Лю была девушка, до того пригожая, — этот молодой хозяин «У Вана» обрюхатил её, а Ваны от неё отреклись, и бедняжка в конце концов утопилась! — Это только то, что вышло наружу да до нас дошло; а сколько он втихую злодейств натворил, и не счесть! Тушёное у них и впрямь хуже, чем у Фаней: у Фаней мясо забивают в тот же день, а у них неведомо из чего! Хозяин «У Вана», слушая, как тычут в него пальцами, вытянул лицо до невозможности. Когда два слуги, кряхтя, наконец сдвинули с молодого хозяина колоду, тот, здоровый мужик, глядя на хозяина «У Вана», ревел в три ручья: — Отец… Вместо утешения разъярённый хозяин «У Вана» пнул его ещё пару раз: — Никчёмная тварь! Шлялся бы по весёлым домам — ладно бы! Так ещё и этакое учинил! Весь род Ванов нынче осрамил! Фань Чанъюй больше не оглядывалась на лавку «У Вана»; отведя душу, она уже собралась домой, как сзади её вдруг окликнули: — Барышня Фань, постойте. Фань Чанъюй недоумённо обернулась и увидела идущего к ней человека с усиками: — Барышня Фань, лихая у вас рука! Я распорядитель меняльной конторы «Хуэйсянь»; не желает ли барышня Фань пойти к нам на службу? — В меняльную контору? — Фань Чанъюй нахмурилась. — А что мне там делать? Распорядитель улыбчиво сказал: — Долги выбивать. Фань Чанъюй осеклась. А вот Цзинь Лаосань с братией оживились: — Старшая дочка Фаней, возьмётесь за выбивание долгов — мы за вами пойдём! Фань Чанъюй вытаращила глаза: — Вы же говорили, что хотите честным делом заняться? Цзинь Лаосань с братией тут же втянули шеи и притихли. Фань Чанъюй отказала распорядителю; тот ничего не сказал, лишь перед уходом дал ей бумагу, где были расписаны всякие выгоды службы громилой в конторе «Хуэйсянь»: — Барышня Фань, не спешите с ответом, ещё подумайте. Сжимая бумагу, Фань Чанъюй была в смятении: во что же она превратилась в глазах посёлка? Со вздохом она повернула к дому — и увидела впереди, у поворота улицы, человека: в метель ветер распахивал его широкие полы, за спиной шумел рынок, а холодные брови и глаза премногозначительно смотрели на неё. Фань Чанъюй глянула на бумагу со словами «выбивание долгов» в руке и невольно выпалила: — Я не грабить ходила. Цзинь Лаосань с братией, завидев Се Чжэна, разом подобрались и хором сказали: — Здравия зятюшке! Се Чжэн и Фань Чанъюй оба на миг осеклись. Кажется, объясниться стало ещё труднее. > 1. Дань — мера зерна, около 60 кг (или соответствующий объём).