Глава 16 — Я тебя напугала

Подхватив корзину с грязным бельём, Фань Чанъюй вышла за дверь и вздохнула. Вещицу-то он, поди, видел; раз уж убрал к себе, то и ей лучше сделать вид, будто ничего и не было. Время было ещё раннее, и она снова отлучилась — сходила на скотный рынок и купила двух упитанных свиней и курицу. Этой курице, прежде чем стать котелком целебного навара, предстояло дело поважнее — ею она хотела изловить того сокола. Отец её хоть и был резником, но и охотником слыл отменным; в детстве она хаживала с ним в горы бить кабанов да ловить зайцев и, само собой, кое-что смыслила в ловушках. Фань Чанъюй задумала было устроить ловушку во дворе, да побоялась, как бы Чаннин ненароком не задела её и не поранилась; поразмыслив, она поднялась в горницу, влезла на крышу, привязала там курицу, разложила отцовы снасти для ловушки и, довольная, спустилась. Из двух свиней одну она оставила на завтрашний забой, другую забила нынче — на копчёное мясо. Копчёное мясо недаром делают в предновогодний месяц: зимой оно дольше хранится, а как потеплеет, и оно портится; засолишь да прокоптишь — и достоит до будущего года. Учителя в школах брали за учение, кроме денег, ещё и копчёным мясом равной цены. Многие учёные под Новый год покупали окорок, чтобы навестить учителя с поклоном, а по весне опять брали несколько кусков — в уплату за учение. Прежде матушка Сун, чтобы платить за учение Сун Яня, каждый год приходила к её отцу за копчёным мясом на деньги, что выручала вышиванием да стиркой чужого белья. Не было ли в этом умысла нарочно прибедняться перед её родителями — теперь Фань Чанъюй в этом сомневалась. В ту пору у матушки Сун с приходом зимы руки сплошь покрывались цыпками, заплат на одежде было больше, чем самой ткани; вышивая по ночам, она жалела жечь масло — выуживала из лампы коротенький огарок фитиля, и света от него было с горошину; за годы такой жизни глаза её испортились, и к ночи она почти ничего не видела. Соседи же, вдова с сиротой; матушка Сун говорила, что старый Сун всю жизнь сдавал экзамены и так и не выдержал, а Сун Янь с малых лет смышлён, добрый росток, и она-де хочет исполнить волю покойного мужа. Родителям Фань Чанъюй стало их жаль — оттого и дарили копчёное мясо на учение Сун Яню. Теперь, вспоминая мать и сына Сун, Фань Чанъюй только и мечтала, чтобы небо прозрело и Сун Янь непременно провалился на экзаменах! С такими вот пожеланиями она пошла на задний двор греть воду к забою. Когда пронзительный визг свиньи донёсся до южной комнаты, кисть из козьего волоса в руке Се Чжэна оставила на бумаге чернильную черту. Он скомкал лист, бросил в жаровню у ног, откинулся назад и потёр пальцами переносицу. Только уши заломило от шума, как дверь вдруг отворилась, и в проёме показалась половина головы — маленький человечек, держась за косяк, принялся его подбивать: — Зятюшка, пойдёшь смотреть, как свинку режут? Чёрные, как виноградины, глаза сияли: — Сестрица свиней колет — во как здорово! Прежде Фань Чанъюй забивала свиней затемно, а у Се Чжэна колено, разбитое при падении со скалы во время бегства, ещё не зажило, и из дому он почти не выходил, так что её за этим делом не видел. Нынче с заднего двора визг доносился что-то уж слишком долго, да ещё в две свиньи разом — впору крышу снести. Се Чжэн, чуть подумав, кивнул и, опираясь на костыль, поднялся — но не затем, чтобы смотреть на забой, как думала Чаннин, а решив, что, если свиньи будут так визжать и дальше, он сам прикончит их одним ударом ради покоя. За главной комнатой была кухня, а в кухне — дверца на задний двор; сейчас она была открыта, и Се Чжэн с порога увидел, как та женщина, наступив ногой свинье на спину и держа в руках толстую, с большой палец, верёвку, приматывает уже спутанную по ногам свинью к явно тяжеленной каменной скамье. Маленькая Чаннин гордо задрала голову: — Правда, сестрица у меня сильная? Се Чжэн не отозвался. Вблизи визг свиньи делался ещё пронзительнее, да и билась она свирепо. Се Чжэн видывал, как забивают свиней в войсковой поварне, но и там одну жирную свинью удерживали несколько мужиков; а эта женщина, хоть и не из хлипких, всё ж девица — куда ей до кряжистых мужиков. Он нахмурился и хотел было шагнуть подсобить, как вдруг увидел, что женщина шлёпнула свинью ладонью по голове и прикрикнула: — Смирно! Шлепок вышел звонкий; визг свиньи разом стих, да и билась она уже куда слабее. В прежде ленивых глазах Се Чжэна мелькнуло удивление. Оглушила? Оглушила?! Это какая же силища в руке? Образ этой женщины заметался у него в голове между «плачет по парню-выскочке» и «одним шлепком валит свинью», и он невольно нахмурился. Примотав свинью к скамье, Фань Чанъюй обернулась и увидела Се Чжэна и сестрёнку, что украдкой высовывала из-за двери половину головы. Она тут же сказала: — Нинниан, сколько раз говорено: детям на забой смотреть нельзя. Чаннин обиженно втянула голову за дверь, оставив снаружи лишь два хвостика на макушке. Увидеть Се Чжэна было для Фань Чанъюй всё же неожиданностью; на ней была короткая одежда для забоя, и после схватки со свиньёй растрёпанные пряди свисали на лоб — вид был неприглядный, но в нём была и сноровистая удаль. Сейчас ей было недосуг, не до прежней неловкости; справившись с минутным удивлением, она сказала Се Чжэну: — Если не спешишь к себе, пригляди пока за огнём. В большом котле грелась вода — ею предстояло ошпарить щетину. Се Чжэн глянул на наскоро сложенный очаг и на удивление послушно подошёл. Найдя деревянный таз для крови, Фань Чанъюй взяла нож; снова — одним ударом наповал. Когда хлынула кровь, на неё неизбежно попали брызги; взгляд, устремлённый на разрез, был холоден и остёр, точно тигр глядел на уже растерзанную добычу. Лишь спустя время эта лютость в ней улеглась. Подняв голову, она увидела, что мужчина за очагом смотрит на неё непонятным взглядом. Взгляд его всегда был холоден, но сейчас в нём появилась какая-то непостижимая глубина — точно бездонный старый колодец. Фань Чанъюй убрала нож и, поостыв, недоумённо спросила: — Я тебя напугала? Се Чжэн подбросил в очаг хворостину; его тонкое лицо в отблесках огня то освещалось, то тонуло в тени. Сочтя, видно, её вопрос забавным, он лениво приподнял уголок губ: — Не настолько. Фань Чанъюй подтащила забитую свинью и, глянув на него, сказала: — Ступай-ка в дом, сейчас щетину кипятком ошпарю — дух пойдёт. Се Чжэн остался сидеть и лишь обронил: — Я нюхал и похуже. Запах гниющих тел в груде мертвецов. Странный он сегодня какой-то? Фань Чанъюй махнула на него рукой, ошпарила щетину кипятком и принялась скоблить. Се Чжэн сидел на чурбачке за очагом и смотрел, как она хлопочет, чуть приподняв уголки глаз. Вдруг подумалось: всё-таки за забоем она ему милее. Он спросил: — Боевому искусству тебя учил отец? Рука Фань Чанъюй со скребком замерла, а затем снова задвигалась: — Ага. Отец поездил по свету, ходил в охране обозов, у многих учителей перенял; всяких приёмов, чтоб жизнь сберечь, нахватался понемногу, ну и я у него кое-что переняла. Се Чжэн больше не спрашивал, всё смотрел, как она скоблит щетину; в лице была усталая леность, но черты его были до того хороши, что и среди вязанок хвороста на него было приятно глядеть. Управившись до темноты, Фань Чанъюй разделала свинину, оставила небольшой кусок на вечернее тушёное, а остальное равномерно натёрла крупной солью и уложила в чисто вымытый каменный чан во дворе — мясом вниз, кожей вверх, — и накрыла плетёным лотком. Чтобы сделать копчёное мясо, его сперва солят дней семь-восемь, а потом коптят на ветвях кипариса. Соль в эту пору повсюду товар дорогой, но в уезде Цинпин добывали каменную соль, и на месте она была не так уж дорога — за десяток с небольшим медяков можно купить цзинь. Соляные торговцы по особым разрешениям закупали соль и везли продавать в другие края, где цена подскакивала в несколько раз; говорят, кое-где торговцы заламывали по сотне медяков за цзинь, и тамошнему люду приходилось совсем туго. Покуда огонь под большим котлом ещё не погас, а котёл был достаточно велик, Фань Чанъюй тут же опустила в него отмытые свинину, крупные кости и потроха — обдать кипятком. Грудинка пойдёт нынче на тушёное мясо с рисом, крупные кости — на навар, а потроха и свиную голову завтра поутру она понесёт в лавку на продажу. Обдав мясо и вынув всё двумя дуршлагами, она сменила воду, бросила всевозможные пряности и приправы, довела до кипения, добавила немного старого отвара от прежней тушёнки и опустила туда мясо с костями — тушиться. Когда сильный огонь снова довёл отвар до кипения, из-под крышки потянулся густой мясной дух. Фань Чанъюй в полдень съела всего одну лепёшку, а потом полдня тяжело трудилась; от этого запаха у неё самой непослушно заурчало в животе. Чаннин потянула носом и тоже жалобно протянула: — Сестрица, есть хочется… Единственным, кого этот дух не пронял, оказался лишь Се Чжэн, что с безразличным видом сидел за очагом и глядел на огонь. Фань Чанъюй прикрыла живот ладонью, смутившись, и поднялась идти в дом: — Мясо ещё не дотушилось, схожу принесу пару бататов — испеку. А того она не знала, что человек за очагом, когда она ушла в дом, хоть и оставался с виду безучастным, но медленно сглотнул. Се Чжэн с досадой глянул на исходящий паром котёл: и долго это вариво ещё булькать? Маленькая Чаннин, прикрыв рот, хихикнула: — Зятюшка, ты ведь тоже проголодался? Се Чжэн не желал возиться с надоедливым ребёнком и прикрыл глаза: — Нет. Фань Чанъюй принесла два батата и закопала в золу очага; поскольку Се Чжэн был нездоров на ноги, она не стала просить его встать, а присела рядом на корточки и кочергой подгребала угли к бататам. Устье очага было квадратное и тесноватое, обзор Фань Чанъюй застило, и ей пришлось чуть склониться в его сторону — поглядеть, хорошо ли закопаны бататы. Подобралась она близковато, и Се Чжэн, нахмурившись, чуть отстранился; но места было совсем мало, и узел её волос едва скользнул по его подбородку — сама она этого не заметила, а у Се Чжэна лицо чуть напряглось. Она уже переоделась из одежды для забоя; от платья и волос её исходил какой-то невыразимо тонкий аромат — должно быть, те благовония, что, как она говорила, составляла её мать. Там, где скользнули её волосы, осталась лёгкая прохлада и сладкое покалывание, от которого так и хотелось почесаться. Се Чжэн нахмурился и уже было открыл рот, но Фань Чанъюй к тому времени закопала бататы и отодвинулась. Видя, что он подался в сторону, Фань Чанъюй смутилась: — Я тебя стеснила? Подбородок, которого коснулись её волосы, ещё покалывало. Се Чжэн отвёл взгляд и сказал лишь, что нет. С неба снова посыпал снег; Фань Чанъюй села на скамеечку и принялась играть с сестрёнкой в верёвочку; лица сестёр озарял огонь, а в улыбке брови и глаза их были на диво схожи — будто способны были растопить весь холод этой зимней ночи. Се Чжэн поглядел на неё немного, а потом повернулся к летящему снегу. Когда сквозь мясной дух пробилась тонкая струйка сладости, Фань Чанъюй снова придвинулась вплотную к Се Чжэну и кочергой выгребла оба батата. Кожура их обуглилась до серого пепла; чуть сожмёшь — горячо и мягко. Один батат Фань Чанъюй дала Се Чжэну, а другой они с сестрёнкой поделили на двоих. Силушки в ней было хоть отбавляй: одним движением она разломила батат надвое, обнажив жёлто-оранжевую мякоть, от острых краёв ниточками поднимался пар, и от одного запаха веяло сладостью. Половину она отдала сестрёнке, и обе ели, обжигаясь и шумно втягивая воздух; во рту батат был ещё слаще, и у краешка губ Чаннин ненароком осталась чёрная крошка обугленной кожуры. Се Чжэн очистил батат и тоже откусил — и впрямь куда слаще того печёного батата, что помнился ему. Главным же блюдом вечера было, конечно, мясо, что томилось в котле больше двух часов: насквозь пропитавшуюся отваром грудинку нарезали кубиками, обжарили с кубиками грибов, а когда грибы дали аромат, влили ложку отвара, вынули и выложили поверх белого риса, а сверху положили разрезанное тушёное яйцо. Се Чжэн наелся так сытно, как не наедался с тех пор, как впал в беду; и перед сном настроение у него было всё ещё прекрасное. Разумеется, не раздайся вдруг с крыши надсадный, отчаянный крик кречета — его доброе расположение духа, верно, продержалось бы ещё немного.