Следующие несколько дней Фань Чанъюй не покладая рук колола свиней, готовила тушёнину и торговала мясом.
Тушёные потроха у неё были и на вид, и на запах, и на вкус отменны; пока она раздавала их в довесок, ни одна лавка на улице не могла с ней тягаться.
Кто не успевал купить у неё мяса в тот же день, готов был ждать до следующего; несколько дней кряду она забивала по две свиньи — и всё расходилось подчистую.
Такая бойкая торговля, понятно, вызывала зависть у всей улицы; резник Го, видя, что все покупатели перебежали к Фань Чанъюй, опять забеспокоился и принялся бесстыдно горланить, что довесок-де лишь в тягость лавкам, и пусть, мол, все перестанут давать.
Прочие хоть и презирали повадки резника Го, но Фань Чанъюй и впрямь довеском увела большую часть покупателей; явно никто этого не сказал, но молчаливо с предложением резника Го почти согласились.
Фань Чанъюй добродушно согласилась тоже не давать больше довесок.
И не оттого, что ею легко помыкать, а оттого, что слава «Тушёного мяса от Фаней» уже разнеслась, и завлекать покупателей довеском ей было больше ни к чему. Потроха, на отмывание которых уходило столько труда, и в тушёном виде шли по двадцать медяков за цзинь — продать можно, зачем даром раздавать!
Лучше уж оказать соседям любезность: всё ж на одной улице торгуют, друг другу что ни день на глаза попадаются.
Все на улице с надеждой ждали, что торговля вернётся к прежней; но вышло так, что и без довеска лавка Фань Чанъюй, хоть и не так бойко, как раньше, всё равно торговала лучше всех на улице.
Больше того — слава о её тушёном разнеслась, и в посёлке за ним перестали ходить на улицу готовой снеди, а нарочно шли к Фань Чанъюй.
Покупателей на тушёное было столько, что его частенько не хватало, и она попросту поставила у дверей лавки большой котёл: на колоде продавала тушённое с вечера мясо, а в котле тут же тушила и варила свежее.
Этот невзначай придуманный ход поднял её торговлю тушёным ещё на ступень выше.
Дух стоял такой, что не передать: отвар в котле булькал и пузырился, отмытые дочиста свиная голова и потроха обретали красивый соусно-бурый цвет, и брошенные туда бадьян, лавровый лист, корки плодов и прочие пряности были видны как на ладони.
Ни один прохожий с рынка не мог устоять — всякого этот запах манил подойти и спросить цену.
Тушила и продавала на месте; видя, что в котле всё без обмана, настоящее, покупатели и торговались уже не так рьяно, как прежде, когда она торговала готовым тушёным.
Когда забитые ею свиные головы кончались, Фань Чанъюй, чтобы не пропадал котёл отвара, часто покупала несколько голов в соседней лавке, отмывала и тушила тут же.
В лучшие дни она сбывала по семь-восемь тушёных свиных голов.
Свежая свиная голова на рынке шла по двадцать медяков за цзинь, а в тушёном виде голова с ушами выходила около пятидесяти за цзинь; в голове цзиней шесть-семь, и с одной тушёной головы она выручала чистыми не меньше ста восьмидесяти медяков.
Семь-восемь голов — это около полутора связок; да свежая свинина приносила ещё связку чистыми; так что доход почти каждый день держался около двух связок.
Кошель день ото дня тяжелел, и однажды Фань Чанъюй с размахом задумала справить всем домашним по обнове.
Сперва она пошла в ломбард — выкупить заложенную шпильку, но хозяин, завидев её, смущённо осклабился:
— Шпильку-то уже продали…
Фань Чанъюй разом всполошилась:
— Я же просила её для меня попридержать!
Хозяин развёл руками:
— Так ведь… кто ни закладывает, всякий это говорит. Не могу же я для всех придерживать, мне тоже семью кормить!
Фань Чанъюй, поджав губы, извинилась и спросила:
— А вы помните, кому её продали?
Хозяин подумал:
— В тот самый день, как ты заложила, её и купила одна барышня — нарядная такая! Видать, из уездного города.
Сердце у Фань Чанъюй упало.
Уезд Цинпин не велик и не мал; искать незнакомого человека — дело безнадёжное; выкупить шпильку, видно, не суждено.
Хозяин, глянув на её лицо, принялся сватать другие украшения с витрины:
— А вот эту шпильку погляди, тоже серебряная, и фасон краше твоей!
Фань Чанъюй, не сказав ни слова, вышла из ломбарда. На дворе мела метель; она присела на ступенях у входа, но тягость в груди никак не унималась.
Хоть, решаясь заложить шпильку, она и допускала, что больше её не вернёт, но, когда это стало явью, удержаться от грусти всё же не смогла.
Шпильки, что родители подарили ей на совершеннолетие, больше не было.
Фань Чанъюй неловко смахнула со щеки слезу и, понурившись, побрела домой.
В переулке западной части города в этот час было людно — и не из-за чего-нибудь: Суны переезжали.
Во всём уезде Цинпин в этом году областные экзамены выдержал один Сун Янь; сам уездный начальник звал его к себе откушать, а помещики да богатеи и вовсе наперебой подольщались.
Уездный начальник пожаловал Сун Яню дом в городе — для виду, чтобы тому было удобнее учиться и сдать столичные экзамены на славу всему уезду.
Дом, видно, привели в порядок, и Сун Янь с матушкой выбрали для переезда нынешний день.
Раз в переулке появился учёный, то, как бы ни рассорились Фани с Сунами, прочие не желали идти с Сунами врозь и нынче все вышли проводить.
Дойдя до начала переулка, Фань Чанъюй увидела у обочины две весьма представительные крытые повозки с синим верхом, а пройдя дальше — мать и сына Сун, что прощались с соседями у дверей.
Сун Янь в индигово-синем халате, статный и стройный, кланялся, прощаясь с земляками; мягкие брови и глаза дышали учёностью.
Матушка Сун тоже принарядилась: волосы умащены, в них золотая шпилька; слушая поток льстивых речей, она ухитрялась выдавить несколько слезинок, изображая, как тяжело ей расставаться с этим местом.
Фань Чанъюй нынче была не в духе и, сделав вид, что не замечает мать с сыном, стала обходить толпу к своему дому; но сзади раздался мягкий, учтивый мужской голос:
— Барышня Фань, постойте.
Видя, что он окликнул Фань Чанъюй, люди переглянулись.
После расторжения помолвки Фани и Суны почти перестали знаться; Фань Чанъюй взяла примака, Сун Янь, похоже, вот-вот станет завидным зятем уездного начальника, — что у него ещё может быть общего с Фань Чанъюй?
У всех на уме было разное: кто из любопытства, кто ради потехи, а кто и в надежде вызнать сплетню.
Фань Чанъюй обернулась на голос и увидела, что Сун Янь, держа лаковую шкатулку, идёт к ней сквозь толпу и останавливается в трёх шагах.
Лицо у него было утончённое, в каждом движении сквозила учёность:
— Мы с матушкой прожили здесь много лет и немало добра видели от вашего покойного батюшки; о том, как он купил нам гроб, Сун Янь всегда помнит. Нынче, при переезде, пусть это будет знаком моей признательности.
Шкатулка была квадратная, тонкой работы и немаленькая — не разобрать, что внутри.
Фань Чанъюй едва не рассмеялась от злости: с тех пор как Суны расторгли помолвку, что бы ни стряслось у Фаней, Суны держались в стороне. А нынче, при переезде, на глазах у всех соседей достал эту шкатулку — не напоказ ли всё это?
На лице её мелькнула насмешка:
— Что это?
Сун Янь ответил:
— Малый знак признательности от меня и матушки.
Фань Чанъюй махнула рукой — и шкатулка грянулась оземь; из неё выкатились серебряные слитки, и в толпе раздался общий вздох.
Жившие в этом переулке были люди небогатые — иные за всю жизнь, может, и не видали, каков серебряный слиток; глядя на эту белизну, они наконец навидались вдоволь.
Матушка Сун тут же пронзительно вскрикнула:
— Ты что творишь?
Она изо всех сил поддерживала вид чиновной госпожи и за это время досыта наслушалась лести; когда Фань Чанъюй так внезапно её осрамила, она была не просто чернее тучи.
Хоть одежда её и сменилась на парчу, но десяток лет тягот иссушил её, сделал малорослой и тощей; лица почти не было, и парча на ней не сидела, а выпирающие от худобы скулы лишь усиливали впечатление злобной желчности.
Фань Чанъюй насмешливо протянула:
— Дар господина учёного слишком ценен, принять его я никак не смею. Вы являлись ко мне расторгать помолвку с гадательной бумагой в руках — и я не взяла у Сунов ни гроша; зато гроб старому книжнику Суну когда-то купил мой отец, и плату за учение господина учёного после тоже вносил мой отец. А некоторые краснобаи, переворачивая всё с ног на голову, ещё и представляют дело так, будто отец малыми подачками вынуждал господина учёного жениться на дочери резника.
Она холодно усмехнулась:
— Тела моих родителей ещё не остыли — им не вынести подобной клеветы.
Матушка Сун тут же с показной строгостью, за которой пряталась робость, бросила:
— Что говорят посторонние — нам-то с сыном какое дело?
Фань Чанъюй, опустив взгляд на серебряные слитки на земле, чуть искривила губы:
— Я ведь и не сказала, что это вы их подучили. Чего вы всполошились?
Не выдержав подначки Фань Чанъюй да ещё на глазах у стольких соседей, матушка Сун то бледнела, то багровела и крикнула:
— Что ты в конце концов хочешь сказать?
Фань Чанъюй ответила:
— Чтобы впредь злые языки не перевирали, пусть нынче соседи будут свидетелями: эти слитки господина учёного я принять никак не смею. Но родители мои умерли, сестрёнка мала и слаба, муж изранен, и денег в доме и впрямь не хватает; так давайте нынче с господином учёным сочтёмся. Деньги, что мой отец отдал на ваш гроб, да плату за учение, что он за вас вносил несколько лет, — вернуть мне всё до медяка, думаю, нетрудно?
Она усмехнулась, и в усмешке была насмешка:
— Заодно и господину учёному с почтенной госпожой Сун не придётся, наслушавшись пересудов, вечно подозревать, будто Фани хотят выгадать за оказанное добро. Как в тот раз, когда Фань Старший с людьми игорного дома громил мой дом, — соседская тётушка до слёз умоляла под дверями господина учёного о помощи, а двери Сунов так и не отворились, сколько ни плакали.
Прочие об этом помалкивали, прикрывая Сунам срам; но Фань Чанъюй сорвала это прикрытие напрямую, и лицо матушки Сун уже нельзя было назвать просто скверным; обведя взглядом затаённое презрение на лицах соседей, она почувствовала, как лицо горит огнём, — Фань Чанъюй едва не в нос ей тыкала, обвиняя Сунов в неблагодарности.
Янь ведь метит стать первым на дворцовом экзамене; опорочь его эта грубая девица, что свиней колет, да испорти ему будущее — это для матушки Сун хуже смерти!
Матушка Сун, трясясь, уже собиралась было что-то сказать, как вдруг доселе молчавший сын промолвил, обращаясь к Фань Чанъюй:
— Придёшь ко мне за помощью — я не останусь безучастен.
— Янь! — Матушка Сун закатила глаза и чуть не лишилась чувств.
Фань Чанъюй тоже нахмурилась, подумав: с чего это Сун Янь при всём народе несёт такое — белены объелся?
Но не успела она ничего сказать, как из-за толпы донёсся нежный голосок:
— Зятюшка, сколько народу!
Мужской голос был очень холоден:
— Не убегай далеко.
Фань Чанъюй обернулась и увидела, что сестрёнка у дверей их дома, привстав на цыпочки, глядит сюда; мужчина, видно, побоявшись, что та сама выскочит глазеть на потеху и потеряется, вышел за ней; красивые брови его были сдвинуты — будто ребёнок ему в тягость.
На нём было то самое тёмно-багряное платье, что в день свадьбы, длинные волосы просто схвачены, широкий рукав свисал, наполовину скрывая костыль; брови и глаза холодны, лицо бело как снег.
Он стоял, небрежно привалившись к дверному косяку, — неведомо, давно ли вышел и много ли услышал из её разговора с матерью и сыном Сун.
Фань Чанъюй встретилась с ним взглядом; лица его прочесть было нельзя, лишь уголок губ не то приподнялся, не то нет — но это была не улыбка.
Обновлено: 26.06.2026