Глава 13 — Обоюдная осада

Фань Чанъюй решила, что под большим заказом он разумеет свежую свинину, и, поспешно засучив рукава, спросила: — Сколько вам мяса? Повар Ли окинул взглядом разложенную на колоде свинину: и сало жирное, и мясо свежее, и щетина выскоблена дочиста — даже на ногах, где щетину снять труднее всего, она была выщипана пинцетом по волоску. Он удовлетворённо кивнул: — Беру всё. Фань Чанъюй удивилась: — Нынче столько мяса берёте? Повар Ли сказал: — В ресторан внезапно заказали целый стол; закуплюсь — и сразу обратно. Взгляд его упал на тушёную свиную голову: — И тушёным торгуешь? Фань Чанъюй с улыбкой подтвердила: — Торгую. В прошлый раз тушила только потроха, а нынче и голову; вам тоже немного отрежу — в благодарность, что делом поддерживаете. Но повар Ли махнул рукой: — Я к тебе хожу оттого, что свинина у тебя хороша. Впрочем, и тушишь ты, девка, недурно — те потроха в прошлый раз вышли на диво духовиты. А ресторан нынче холодные закуски подать не успевает, придётся прикупить на стороне; так что и тушёное твоё беру всё. Когда в ресторане накрывают стол, первыми подают холодные закуски; в таком большом ресторане, как «Терем Благоуханий», постными их не сделаешь — обыкновенно это тушёное мясо. Это была нежданная радость; Фань Чанъюй бойко согласилась и проворно завернула повару Ли всё тушёное. Забитая нынче свинья была не такая крупная, как прежняя, — всего цзиней восемьдесят с небольшим; за вычетом того, что Фань Чанъюй успела продать, свежего мяса оставалось цзиней пятьдесят с лишним, тушёных потрохов десять цзиней да тушёной свиной головы около шести. Продав всё разом повару Ли — а свиную голову с ушами она сочла по пятьдесят медяков за цзинь, — за остатки свежей свинины и тушёного она выручила два ляна серебра. Глядя, как лавку Фань Чанъюй вмиг подчистую раскупили, резник Го напротив скривился так, что любо-дорого. Лишь когда повар Ли с двумя слугами ушёл, он язвительно процедил: — И каким же манером эта девка обхаживает повара Ли из «Терема Благоуханий», что он всё к ней за мясом бегает? Слова были ядовиты и подлы: намёк был, будто у Фань Чанъюй с поваром Ли какие-то тёмные шашни. Фань Чанъюй тут же уколола в ответ: — А ты сам-то знаешь, чем у тебя в лавке торгуют? Под видом дармовых потрохов сбывать простакам, что в мясе не смыслят, негодную свинину — ещё куда ни шло; но задрал хвост до небес и решил, будто и ресторанного повара своим довеском проведёшь? На рынке было людно, а голос у Фань Чанъюй немаленький; те, кто было собрался к резнику Го за мясом, услыхав, что мясо у него негодное, тут же шарахнулись подальше. А кое-кто из хозяек ещё и шептался: — Я ж говорила: чего это лавки ни с того ни с сего стали довесок давать — а мясо-то, оказывается, дрянь… — Я погляжу, у него в лавке и кожа тонка, и сала нет, и постное какое-то блёклое — сразу видать, не мясо, а дрянь; сроду у него не брала; только молодки да старухи, что мяса выбрать не умеют, и ведутся на его довесок! Резник Го, слушая эти пересуды, вскипел и, тыча в Фань Чанъюй пальцем, заорал: — Ну и язык, всё с ног на голову переворачивает! Завидно ей, что у меня торговля идёт, вот и плетёт небылицы! Молода, а сердце чёрное; недаром Сун Янь с тобой помолвку расторг! Фань Чанъюй как раз убирала колоду; услыхав это, она с силой швырнула только что обтёртый нож на доску, подняла глаза и сказала: — Небылицы это или нет — у всех глаза есть. Или это я тебе негодную свинину на прилавок подложила? Уголки её губ холодно дрогнули: — А кроме того, Суны расторгли помолвку, сославшись на несхожесть знаков рождения. Или они тебе по секрету сказали, будто у меня чёрное сердце? Вот уж не поверю: отчего же, пока он не выдержал областные экзамены, сердце у меня было не чёрное, а вышел — и тут же почернело? Пойдём-ка со мной к Сунам, я послушаю, так ли они обо мне говорили. Куда там резнику Го идти: Суны расторгли помолвку как раз ссылкой на знаки рождения и тем сберегли доброе имя Сун Яня, — а услышь всякий правду, разве не вышло бы, что они забыли добро? Его выпад был задуман как издёвка над Фань Чанъюй через Сунов, но заодно и Сунов он подставил под удар. Сун Янь теперь как-никак господин учёный; задень Сунов — несдобровать. Резник Го забегал глазами и сменил разговор: — Зубастая! А кто первым стал давать тушёные потроха в довесок? Когда ты раздавала, чего ж не говорила, что у тебя свинина плоха? А как я стал давать — так у меня в лавке мясо дурное? Всё, выходит, как ты скажешь? Фань Чанъюй от злости рассмеялась: — Когда я раздавала довесок, всякий, кто у меня покупал, знал, каково мясо. А нынче и свежатину, и тушёное у меня всё подчистую забрал «Терем Благоуханий»; твои же потроха ресторан и даром брать не захотел. Так что хорошо оно или плохо — это и впрямь не я говорю! Резник Го, осрамлённый, то бледнел, то краснел. А поскольку перебранка вышла громкая, молва от одного к десяти, от десяти к сотне разнесла под конец, будто резник Го торгует мясом палой свиньи, и больше никто не смел у него покупать. Прочие резники и сами-то не охотники были до этой неблагодарной возни с довеском: пока дают в одной лавке, торговля идёт; а как вся улица стала давать довесок, торговля сравнялась с прежней, когда все торговали просто мясом, — только лишних хлопот с тушёными потрохами прибавилось. Но резник Го сбывал негодное мясо по цене отборного, при расспросах щедро сбрасывал цену да ещё и довесок давал — оттого торговля на всей улице у него и шла бойчее всех, и бросать он это не желал. У всех давно накипело, да только из-за того, что дядя его по матери служил советником при уездном начальнике, никто не смел доводить дело до открытой ссоры. Нынче Фань Чанъюй вышла вперёд; теперь, чуть заслышав про довесок, народ думал, что мясо дурное; доброе имя резника Го было подорвано, и за мясом к нему больше не шли. Прочие резники втихую радовались: убрав тазы с тушёными потрохами, они принялись наперебой, кто громче, зазывать покупателей. У резника Го глаза налились кровью; он злобно уставился на Фань Чанъюй: — Погоди у меня, я тебя со свету сживу! Фань Чанъюй как раз собиралась разрубить непроданные мозговые кости, чтобы унести домой на навар; услыхав это, она с силой надавила — и кость ровнёхонько раскололась надвое. Она подняла миндалевидные глаза и холодно глянула на резника Го напротив: — Тогда прикинь, что твёрже — твои кости или свиные. Резник Го только что грозился, а наткнувшись на этот взгляд, отчего-то внутренне вздрогнул. В отличие от его напускной свирепости, в этой девке лютость была настоящая, до самых костей. Фань Чанъюй не приняла задиристость резника Го близко к сердцу: с двумя лянами выручки она прошлась по рынку, взяла снадобий для двух своих «лекарственных горшков», большого и маленького, прикупила пряностей для отвара — и денег осталось уже немного. Выбрав кое-что к Новому году, она пошла домой; и не успела войти в переулок, как снова увидела белоснежного сокола, что взмыл ввысь от её дома, — похоже, того же самого, что и прежде. Фань Чанъюй подивилась: неужто этот сокол повадился тут добывать корм? Раз повадился… значит, есть случай его изловить? Кречет вмиг скрылся из виду, но Фань Чанъюй уже прикидывала: излови его да снеси на рынок — немало ведь дадут? Толкнув ворота, она первым делом увидела, что окно в комнате мужчины приоткрыто; в чёрном старом халате он сидел за столом, длинные волосы рассыпались по плечам, лицо спокойное; затянувшимися струпьями пальцами он держал тонкую кисть и что-то сосредоточенно переписывал. Под окном росла красная слива — её когда-то посадил отец для матери. В этом году дерево, должно быть, чуяло, что прежних хозяев нет: с начала зимы на нём набух всего один бутончик. Среди заиндевелых веток — одно яркое пятнышко; и всё же даже оно не стоило и десятой доли красоты человека в комнате. Ветер заносил в окно мелкий снег, и снежинки садились мужчине на волосы; брови и глаза под чёрными прядями были поистине холодны и точёны. Дыхание у Фань Чанъюй чуть перехватило, и, когда мужчина поднял взгляд, она не поспешила отвести глаза, а всё так же открыто глядела на него и спросила: — Не холодно тебе с открытым окном? Се Чжэн, встретившись с ней взглядом и обнаружив, что она по-прежнему смотрит на него, ничуть не отводя глаз, чуть заметно нахмурился и отвёл взгляд: — В комнате темно, с открытым окном светлее. Голос был, как всегда, холодным и ясным. Фань Чанъюй протянула: — А-а. Она отнесла принесённое в главную комнату, заглянула к спавшей днём сестрёнке и лишь потом принесла ему жаровню. Должно быть, оттого что окно всё время было открыто, войдя, Фань Чанъюй почувствовала, что в комнате студёно, как на дворе. Она скользнула взглядом по толстой стопке исписанной бумаги на столе и не удержалась: — Что это ты пишешь? Столько исписал — верно, всё утро мёрз; неужто ему не холодно? Дописав последний знак, Се Чжэн отложил кисть; за неимением подставки ему пришлось приткнуть измазанную тушью кисть к щербинке на тушечнице. Он равнодушно сказал: — Переписываю для людей книги. Фань Чанъюй знала, что значит переписывать книги: прежде и Сун Янь ради приработка переписывал. Только тут она заметила в углу стола небольшую стопку книжек и невольно спросила: — Ты выходил? Хоть он уже и вставал, но передвигаться мог лишь на костылях по комнате, а до книжной лавки путь неблизкий. Фань Чанъюй не удержалась: — В снегопад дороги скользкие; даже если снег расчистили, под ним может быть наледь — выходить на костылях слишком опасно. Она выпалила всё это разом; Се Чжэн на миг опешил, потом опустил глаза: — Я попросил соседского старика принести. Лицо Фань Чанъюй немного смягчилось, но, вспомнив, зачем он переписывает книги, она поджала губы: — Раз ты согласился на мнимое примачество, я сдержу слово и дам тебе спокойно залечивать раны. Туго сейчас лишь потому, что дом и землю ещё не переписали; тебе… незачем переписывать книги. Заставлять хворого, превозмогая немощь, мёрзнуть над перепиской ради приработка — Фань Чанъюй было совестно. Холодный ветер врывался в комнату, шевеля распущенные волосы Се Чжэна; глядя на хмурящуюся из-за его переписки женщину и вспомнив её слова при уговоре о мнимом примачестве, он чуть переменился в лице. Переписывал он книги вовсе не ради приработка. Слать вести с кречетом было слишком приметно: появись птица в городе ни с того ни с сего — кто-нибудь приметит; а переписанное и отправленное — это его распоряжения по Хуэйчжоу на те дни, что он таился, набираясь сил. Се Чжэн не хотел, чтобы женщина перед ним поняла превратно: — От нечего делать переписываю, скуку разгоняю, не то, что ты думаешь. Но чем больше он это твердил, тем твёрже Фань Чанъюй держалась своей догадки. Ну кто в лютый холод станет на ветру переписывать книги от скуки? На душе у неё стало совсем непросто. В тот день до самой ночи, уложив сестрёнку, Фань Чанъюй лежала, глядя в полог, и всё думала, как бы заработать. А за стеной Се Чжэн тоже долго не мог уснуть: накинув одежду, он сидел у изголовья, держал книгу, но почти не перелистывал; красивые брови сведены, взгляд глубокий и непростой — будто обдумывал что-то, от чего изрядно болела голова.