Глава 11 — Ну и атаманша

Ещё издали Фань Чанъюй увидела, что у её дома снова собралась толпа зевак. Сердце у неё тут же сжалось, рука стиснула коромысло крепче, и она крикнула: — Разойдись! Зеваки, увидев, как она с коромыслом мчится сюда, поспешно расступились. И как раз в этот миг тот мелкий заправила из игорного дома, господин Цзинь, опираясь на длинную палку, со зверским оскалом выходил из снесённых с петель ворот Фаней; завидев грозную Фань Чанъюй, он и опомниться не успел, как от удара коромыслом отлетел вбок и рухнул, не в силах подняться. Фань Чанъюй упёрла коромысло в землю и, глянув во двор, уже собралась было пригрозить, но увидела, что громилы игорного дома таращатся на неё в ужасе, а те, кто только что отползал к воротам на четвереньках, теперь, наоборот, жмутся вглубь двора. А под навесом в кресле сидел тот самый суровый мужчина с тростью и мрачным лицом. Не знающие, куда податься, громилы, дрожа, сбились в кучу посреди двора; кряжистые, здоровенные верзилы сейчас походили на жалкую пожухлую рассаду. Она недоверчиво поглядела на сидящего под навесом мужчину — неужто это всех их отделал он? С такими ранами, что и ходит лишь на трости, — и ещё способен драться? Соседи у ворот решили, что Фань Чанъюй снова хочет их поколотить, и поспешили её удержать: — Чанъюй, не бей! Муж твой их уже отделал, у всех ноги переломаны! Ещё неизвестно, сколько за лечение придётся возмещать! Услышав про возмещение, Фань Чанъюй тут же ухватила за шиворот валявшегося и притворявшегося мёртвым господина Цзиня и вздёрнула его. Тот побелел как полотно и, с двумя струйками крови из разбитого носа, взмолился: — Старшая дочка Фаней, старшая дочка Фаней, вы человек великодушный, пощадите, больше не посмею! Он закрылся руками: — Только не бейте больше… Фань Чанъюй грозно ткнула в снесённые ворота: — Шавки подзаборные, ворота мне разнесли — чем возмещать будете? Надо поскорее подсчитать урон — и лучше бы так, чтоб им и с переломанными ногами не вздумалось требовать с неё платы за лечение! Она снова обвела взглядом двор — и обнаружила, что, кроме сбившихся в кучку перепуганных громил, ничего больше и не перебито! Мужчина под навесом сидел в кресле; лицо его было бледным, но от него веяло такой грозной силой, что давила на всех; и двери позади него были целы — ясно, что в дом эти люди и не входили. Фань Чанъюй пришлось ещё раз-другой пройтись по нему взглядом; заметив на его рубахе проступившее пятнышко крови, она наконец нашла, к чему придраться, и снова напустилась: — Муж у меня раненый, а вы целой оравой на одного навалились, до такого довели! О наружных ранах и не говорю, а внутренние — кто знает, насколько тяжкие; сколько лекарю заплатить придётся! Господин Цзинь поспешно сунул руки за пазуху, выгреб горсть серебряной мелочи и медяков и всё отдал Фань Чанъюй: — Возмещу, возмещу! Старшая дочка Фаней, отпустите! Фань Чанъюй осеклась. Она только попугать их хотела, но дело, кажется, повернулось как-то не так? От растерянности она разжала руку, державшую господина Цзиня за шиворот; тот, перепуганный до полусмерти, бросил серебро и медяки наземь и опрометью, на четвереньках, пустился наутёк. Дрожавшие во дворе громилы, увидев это, на миг опешили, а потом тоже принялись выгребать из-за пазухи медяки, бросать на землю и, волоча перебитую ногу, проворно выкатываться за ворота. Зеваки глядели на Фань Чанъюй и её немощного, бледного мужа, вошедшего в её дом, как на диковину. Громилы игорного дома не только взыскивали долги, но и частенько шастали по улицам, собирая всякую дань за «покровительство»; а чтобы кто-то отнял деньги у них самих — такое случилось впервые. Фань Чанъюй и сама слегка опешила. Когда зеваки разошлись, она указала на ворота, что повисли внутрь на выбитой петле, и спросила: — Ворота — это они выломали? Сидевший под навесом кивнул, и Фань Чанъюй перевела дух. Хоть человека зря не обвинила! Со смешанным чувством она подобрала с земли серебро и медяки, подошла и спросила: — Гляжу, у тебя бинты в крови — раны опять разошлись? Се Чжэн не отозвался. Фань Чанъюй вспомнила, как все люди игорного дома уходили, хромая: — Ты раненый; впредь, если снова случится такое, потерпи по возможности, дождись лучше меня, я разберусь… Он по-прежнему молчал, и Фань Чанъюй стало неловко: ведь все эти беды из-за неё. — Раны раз за разом расходятся — мучиться-то тебе же. Се Чжэн наконец проговорил: — Слишком уж они галдели. Косой солнечный луч падал так, что граница по переносице делила его лицо надвое: верхняя половина тонула в тени навеса, нижняя освещена солнцем и от бледности казалась прозрачной, как лёд; холодное, отрешённое — поистине прекрасное лицо. Но нрав, прямо сказать, не из лёгких. Услышав такую причину, Фань Чанъюй на миг даже не нашлась что сказать. Се Чжэн, похоже, не желал продолжать разговор, поднялся и ушёл в комнату. Маленькая Чаннин робко высунула полголовы из кухни и позвала: — Сестрица. Фань Чанъюй подошла, погладила сестрёнку по голове и спросила: — Не напугалась? Чаннин кивнула, потом замотала головой и сказала: — Старший братец… зятюшка такой сильный! Услышав, как та назвала мужчину, Фань Чанъюй опешила, но догадалась, что так, верно, научила её звать тётушка Чжао: — Сильный, что злодеев побил? Маленькая Чаннин кивнула: — Те дядьки звали зятюшку смазливым белоликим да обзывали хромым, а зятюшка им всем ноги и переломал! Глаза у маленькой Чаннин при этом сияли: — Сестрица, а что такое «смазливый белоликий»? Это что у зятюшки лицо белое? Фань Чанъюй вспомнила свои недавние слова, и на душе у неё стало непросто; она сказала сестрёнке: — Это бранное слово, Нинниан, не смей его повторять, поняла? Маленькая Чаннин послушно кивнула. Фань Чанъюй отдала ей купленный кулёк леденцов, велела играть во дворе и не убегать далеко, а сама отыскала припасённое в доме снадобье от ран; дойдя до двери Се Чжэна, чуть помедлила и постучала. — Что? — раздался изнутри холодный, но с бархатцой голос мужчины. Фань Чанъюй сказала: — Я принесла тебе снадобья. Внутри долго не было ни звука. Фань Чанъюй поджала губы и всё же выговорила: — Прости. Мне бы сразу сообразить: раз ты вошёл ко мне примаком, они наверняка наговорят всякой мерзости… Дверь вдруг распахнулась, и Фань Чанъюй осеклась. Он, похоже, только что обрабатывал раны: верхнее платье наброшено на плечи, на нательной рубахе завязаны лишь нижние тесёмки, а верхние ещё не успел, и видны красивые ключицы и кусочек крепкой груди; на его прекрасном, до агрессии, лице застыло недоброе выражение: — Думаешь, переломать им по ноге — мало? Фань Чанъюй поспешно замотала головой. Се Чжэн чуть поднял глаза: — Слова этой швали я близко к сердцу не принимаю. Я же сказал — они слишком галдели. Он повернулся и ушёл в комнату; Фань Чанъюй последовала за ним и невольно спросила: — Помочь? Он вдруг обернулся и непонятным взглядом посмотрел на неё, завязывая последнюю тесёмку рубахи: — Уже всё сделал. Фань Чанъюй не нашлась что ответить. Будто она ему снадобье наложить норовит из какой-то корысти! В руке у неё всё ещё была новая лента для волос; подари она её ему сейчас — и впрямь выйдет, будто она имеет на него виды. Под его скользнувшим взглядом она с каменным лицом повязала ленту на свой высокий хвост: — Это лента, я её себе купила. Тёмно-синий женщинам не к лицу, но на ней он смотрелся на удивление молодцевато. Лицо Се Чжэна стало непонятным. Сочтя, что отыграла своё, Фань Чанъюй — а злопамятной она не была — поставила пузырёк со снадобьем на стол и рассказала о том, как ходила нынче в управу: — Дядюшка Ван сказал: Фань Старший подал в уездную управу прошение, и, пока тяжба не решена, дом и землю переписать нельзя. Игорный дом, верно, затаил злобу за прошлый раз, как осрамился, сговорился с Фанем Старшим — и вот таким манером хотят тебя выжить. В глазах той своры он чужак, в Линьане ни родни, ни знакомств, да ещё и ранен, — лучше не подвернётся, на ком отыграться. Простого человека, явись к нему вот так и припугни, давно бы запугали до смерти. Сбеги её муж — и весь её план прахом, дом и земля снова отойдут Фаню Старшему. А тот, кому всё это будто бы было безразлично, вдруг обронил: — В «Уложении Великой Инь», в главе об учреждении женского двора, следовало бы добавить статью: и одинокая девица-сирота может стать главой двора. Фань Чанъюй знала, что вдова может вести хозяйство и стоять во главе двора, но чтобы девица-сирота — о таком отродясь не слыхивала. Таких, как она, оставшихся без отца и матери, обыкновенно прибирала родня: забирала дом и землю, а сирот растила до сватовства и замужества. Только вот как растила — это уж смотря по совести родни: у кого совесть собаки съели, те и в публичный дом девицу продать могли; а чаще сироту держали на побегушках, как прислугу, помыкали ею, а в брачный возраст сбывали, точно скотину, — кто больше даст, за того и выдавали. Едва умерли её родители, как чета Фаней Старших явилась с речами: заберём, мол, тебя с Чаннин, будем как родных дочек растить; да Фань Чанъюй ли не знать, что они за люди, — ни в какую не согласилась; с того и пошли потом постоянные наскоки Фаня Старшего за купчей. Слова мужа она, ясное дело, всерьёз не приняла: — Законы пишут те большие господа, что сидят в столице. У этих чиновных господ в каждом доме по три жены да четыре наложницы и детей без счёта — им-то двор обездолеть не грозит. А случись беда, останься одна девица-сирота — и приютит её родня всё с положением, в еде да одёже нужды не знающая. Откуда господам чиновникам знать, как живётся простой сироте, — с чего бы им за сирот законы писать? Се Чжэн промолчал: и впрямь, до того, как сам впал в беду, он и слыхом не слыхал про долю простых сирот. Видя, что он молчит, Фань Чанъюй решила, что слишком резко срезала его, поскребла в затылке и неуклюже сгладила: — Хотя, если б нашёлся чиновник, что знает о доле простых сирот да согласился бы за них закон провести, — это было бы доброе дело. А Се Чжэн как раз обдумывал, может ли сирота-девица сама стать главой двора: — При дворе для женских дворов облегчили повинности и подати; и сирота, став во главе двора, должна бы получить то же. Только вот выйди сирота замуж или возьми примака — в доме прибавится мужчина, и от повинностей с податями её освободить уже нельзя; оформление бумаг тут изрядно хлопотное. Фань Чанъюй слушала и мало что понимала: — Ты так хорошо знаешь «Уложение Великой Инь»? Се Чжэн, спохватившись, что сболтнул лишнего, опустил глаза: — Поездил по свету, повидал немало, только и всего. Фань Чанъюй ничего не заподозрила и достала из нагрудного кармашка ту подворную грамоту: — Да, вот ещё: грамоту тебе выправили. Стражники в уездном городе теперь, чуть завидят беженца или нищего, тут же хватают; чужака без подворной записи и подорожной, как войдёт в город, упрячут в темницу. Восстановить запись нынче непросто; дядюшка Ван и то лишь по знакомству для тебя выхлопотал. Услышав это, Се Чжэн помрачнел: — Стражники ловят беженцев? Фань Чанъюй кивнула: — Я и сама видела на обратном пути. Говорят, на северо-западе сменился военный наместник; верно, побоялись, что в праздники разбойники начнут грабить, оттого и приказ. И вдруг, подняв голову, посмотрела на Се Чжэна: — Ещё я слыхала, будто Маркиз Воинского Покоя погиб на поле боя под Чунчжоу. Ты бежал из Чунчжоу — не знаешь, правда ли это? — Не знаю. Фань Чанъюй вздохнула: — Жаль, если Маркиз Воинского Покоя и впрямь погиб. На бледном лице мужчины мелькнула не то насмешливая, не то нет улыбка: — А чего жаль?