Глава 17 — Глава 17

Глава 17 На следующий холодный день они молча готовились к похоронам. Фей ушла тихо, мирно, во сне. Без мучений, без агонии. Её измождённое лицо было удивительно спокойным, умиротворённым, разгладившимся. Морщины словно исчезли. Последнее, что она оставила этому жестокому миру, была лёгкая, едва заметная улыбка на бледных губах. Она умерла в окружении тех, кого любила всем сердцем, и кто любил её сильнее, чем саму жизнь. Это было всё, чего она когда-либо желала. Большего счастья не существует. Кратос молча взял на себя тяжёлую обязанность ритуального омовения и пеленания безжизненного тела. Древний обряд, который должен совершить муж. Он заворачивал хрупкое тело Фей в чистую белую ткань медленными, невероятно осторожными, выверенными движениями. Его огромные, покрытые шрамами руки — привыкшие безжалостно ломать вражеские шеи и крушить черепа одним ударом — сейчас действовали с поражающей, немыслимой нежностью. Казалось, этот древний погребальный ритуал — единственная тонкая нить, что всё ещё удерживает спартанца в реальности. Не даёт окончательно провалиться в бездонную пропасть всепоглощающего горя. Зелос и Атрей помогали молча, как тени. Выполняли указания отца механически. Слов не было. Не находилось. Слёз тоже не было — они высохли. Их общее горе было слишком глубоким, слишком всепоглощающим и тяжёлым, чтобы просто выплеснуться наружу солёной водой. Оно застыло внутри каждого холодным, давящим свинцом, сдавливая рёбра. Когда с телом было окончательно покончено, они взяли тяжёлые топоры и молча вышли в зимний лес. Им предстояло выполнить последнюю волю Фей. Срубить те особые деревья, которые она когда-то пометила золотым магическим отпечатком своей ладони — много лет назад, когда была ещё полна сил и жизни. Кратос торжественно обещал ей тогда, что использует именно это священное дерево для погребального костра. Когда придёт время. Давая это тяжёлое обещание, он искренне думал, что этот страшный день наступит ещё очень, очень нескоро. Через столетия, может быть. У них впереди была целая вечность. Он прекрасно помнил тот давний разговор до мельчайших, болезненных деталей. Каждое слово. Каждую интонацию. Помнил, как уверенно, почти легкомысленно заверял её, что у них впереди бесконечные годы счастья. Теперь, стоя перед высоким стволом с выцветшим золотым отпечатком и мёртвой хваткой сжимая холодную рукоять Левиафана, он остро, до физической боли чувствовал всю горькую, насмешливую иронию своего наивного заблуждения. Размах. Удар топора разорвал гнетущую тишину заснеженного леса. То, что казалось ему долгими, бесконечными годами совместной жизни, на самом деле оказалось лишь коротким мигом. Одним быстрым вздохом Вселенной. Для бессмертного бога время течёт совсем иначе, чем для смертных. Но острая, разрывающая душу боль невосполнимой утраты делает абсолютно всех равными — и богов, и людей. Их жизнь вместе пролетела как один глубокий вдох. И теперь ему оставался только долгий, бесконечный выдох в пустоту. - Кратос стоял на коленях перед деревом, отмеченным золотым отпечатком ладони. Его массивная фигура застыла, словно высеченная из камня. В этой неподвижности была такая тяжесть горя, что казалось, сама земля проседала под его весом. Он прощался с женой — тихо, беззвучно, как привык делать всё в этой жизни. Губы не шевелились. Только сжатые кулаки да напряжённые плечи выдавали бурю внутри. За его спиной стояли Атрей и Зелос. Атрей переминался с ноги на ногу, кусая губу. Его лицо исказила смесь печали и растерянности — он не знал, как быть, что делать, куда деть руки. — Что он делает? — прошептал мальчик, боясь нарушить звенящую тишину леса. — Прощается, — так же тихо откликнулся Зелос, не сводя глаз с широкой спины отца. — Горе у всех разное. Кто-то кричит, кто-то плачет навзрыд. А кто-то молчит и действует. Для него действие — это и есть язык любви. Атрей повернулся к брату, изучая его непроницаемое лицо. — Поэтому ты тоже молчишь? — Да. Этого короткого ответа было достаточно. Атрей замолчал, и только ветер шелестел в ветвях, словно сама природа оплакивала утрату. Кратос медленно поднялся. Движение было тяжёлым, будто он встал не просто с земли, а из-под обломков целого мира. Левиафан взлетел вверх, рассекая воздух с протяжным свистом, и с глухим, сочным стуком вонзился в древесину по самую рукоять. Когда ствол наконец рухнул, подняв облако хвои и земли, Зелос шагнул вперёд. Вместо того чтобы взваливать бревно на плечо, он лишь коснулся его ладонью. Дерево мгновенно исчезло, втянутое в карманное измерение — плод долгих лет упорных тренировок пространственной магии. Они покинули рощу молча и вышли к реке. Каноэ скользило по воде беззвучно, рассекая чёрную гладь, усыпанную опавшими листьями. Атрей смотрел на отражение облаков, Кратос грёб мерно и тяжело, а Зелос наблюдал за берегами, утопающими в сумерках. Во дворе Зелос извлёк брёвна из пустоты одно за другим и начал складывать погребальный костёр. Каждое бревно ложилось точно на своё место — это была не просто груда дров, а священное сооружение. Фей хотела, чтобы её прах развеяли с самой высокой вершины всех миров. Но сначала тело должно было стать пеплом. Кратос вынес тело жены, бережно завёрнутое в грубую ткань. Он двигался осторожно, с той нежностью, с которой несут спящего ребёнка. Каждый шаг был медленным, выверенным. Руки дрожали — едва заметно, но Зелос видел. Зелос закончил укладывать дрова. Это был не просто костёр — это был мост между мирами, переход из одной жизни в другую. «Надеюсь, ты обретёшь покой, мама, — мысленно произнёс Зелос, глядя на сверток в руках отца. — Ты единственная мать, которую я знал в обеих жизнях. Спасибо за эти пятнадцать лет. Я клянусь, я защищу их. Обоих. Спи спокойно. Может, когда-нибудь мы увидимся снова». Он сглотнул комок в горле. «Прощай». — Зелос, — голос Кратоса был хриплым, но твёрдым. Зелос кивнул, стирая выступившую влагу с глаз. На его ладони вспыхнуло пламя — не обычный огонь, а частица первородной стихии, которую он приручил годами практики. Оранжевые языки танцевали между пальцами, отбрасывая причудливые тени. Искра сорвалась с кончиков пальцев и коснулась костра. Огонь взревел. Жадно, но почтительно пожирал сухую древесину, взмывая к небу столпом жара и света. — Пусть поля цветов, о которых ты мечтала, станут твоим домом, — прошептал Зелос, и его слова унесло дымом к звёздам. Они стояли и смотрели, как огонь превращает плоть и кости в память. Искры взлетали вверх светлячками, растворяясь в ночном небе. Дерево трещало, угли шипели, но никто не проронил ни слова. Когда пламя угасло, оставив лишь тлеющий жар и пепел, Кратос собрал останки в кожаный мешочек. Он долго держал его в своих огромных ладонях, переводя взгляд с мешочка на Атрея, потом снова вниз. Словно взвешивал на невидимых весах две самые дорогие вещи в своей жизни — память о прошлом и надежду на будущее. В доме было тихо и пусто. Смерть хозяйки высосала из него душу, превратив уютное жилище в мрачную пещеру. Тени в углах стали гуще, очаг остыл, воздух застоялся. Даже запахи изменились — исчез тот тёплый аромат трав и хлеба, который всегда витал здесь при Фей. Внезапно Кратос встал, разрывая тягучее молчание. — Собирайся, мальчик. У меня есть для тебя испытание, — бросил он, глядя на Атрея тяжёлым, оценивающим взглядом. Атрей растерянно заморгал, открывая и закрывая рот. Зелос тоже поднялся, инстинктивно готовый последовать за ними, но отец остановил его резким жестом. — Нет, Зелос. Это между мной и твоим братом. Я должен быть уверен. В голосе не было места возражениям. Зелос медленно опустился обратно на скамью, скрестив руки на груди. Он понимал. Кратос хотел проверить, готов ли Атрей к путешествию. Сможет ли он выжить в суровом мире, полном опасностей. В силе Зелоса отец никогда не сомневался — он видел её с первых лет жизни сына. Они ушли, оставив Зелоса одного в пустом доме.