Глава 38 — Глава 38. Бродячий пёс.

**Глава 38. Бродячий пёс.** Его крупная, лохматая голова выглядела так странно,так нескладно между её ног.. Широкие плечи и мощная спина плавно сужались к талии, в стройные, мускулистые линии. Резкие, но прекрасные черты лица сочетали напряжённую сосредоточенность и бесстыдную распущенность — это было откровенное, дерзкое желание. Когда он поднял глаза, в уголке его влажных губ играла соблазнительная, порочная улыбка. Поцелуй, которым он тут же впился в неё, был пропитан её вкусом. Он осторожно отвёл пряди влажных, растрёпанных волос с лица Мяо Цзинь, и, прижавшись губами к её уху, прошептал что-то такое, от чего по телу пробежал жаркий трепет — слова, от которых она вспыхнула, растворяясь в новом, оглушительном приливе незнакомого, всепоглощающего наслаждения. Когда волна блаженства постепенно схлынула, они снова уснули — прильнули друг к другу без тени неловкости, забыв все прежние барьеры. Щека к щеке, положив руки друг на друга, переплетя ноги, они спали, обвившись друг вокруг друга.. Так спят лишь влюблённые, в разгар и пик новой обжигающей страсти, или пары, прожившие вместе долгую жизнь. Золотистый вечерний свет струился сквозь окно, и алые отблески заката мягко окутывали их обнажённые тела, окрашивая в какой-то в роскошный, великолепный оттенок. Он нежно поцеловал девушку, лежащую в изгибе его руки, и ладонью осторожно размял её расслабленное тело: «Больно ещё?..» Она была мягкой, нежной как вода.. А он — твёрдым, как камень. Пока был в аптеке, Чэнь И между делом купил упаковку презервативов. Он не стал говорить, чего хочет, — просто прижался горячей щекой к её плечу. Они были вместе так долго, что понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Одного поцелуя было достаточно, чтобы снова вспыхнул огонь — и тогда началось настоящее слияние, глубокое, без остатка, делающее единым целым.. Он раскрыл её пальцы и, переплетя их со своими, прижал к подушке. Только убедившись, что она готова, он вошёл в неё — от нежности не осталось и следа.. Теперь в нём бушевала лишь властная, грубая сила, необузданный, яростный натиск.. Его глаза потемнели, но в глубине горел огонь, а на лице читалось напряжение долгого сдерживания — и прорвавшееся наружу первобытное желание. Мускулистое, загорелое тело двигалось мощно и ритмично, покрываясь тонким слоем пота, поблёскивая сексуально и так маняще.. По напряженной шее, со вздувшимися венами, стекали капли, а с губ срывались хриплые, сдержанные стоны. Он склонился к Мяо Цзинь, уже доведённой до предела — её лицо пылало, а глаза, всегда такие прозрачные и ясные, теперь были затуманены желанием. «Цзинь…» — прошептал он хрипло, и усилил ритм, вонзаясь в её мягкое, податливое тело. Вся его сущность в это мгновение раскрылась без остатка — буйство и ласка, безудержная сила и бесконечная нежность сплелись воедино. Они достигли пика почти одновременно — тела содрогнулись в едином порыве, дрожа от напряжения и блаженства. Крепко обнявшись, среди тяжёлого, прерывистого дыхания, они всё ещё гладили, ласкали друг друга, пока эхо наслаждения медленно не растворилось в тишине заката. Загнав вглубь души какую-то неясную, смутную грусть, она целиком отдалась своим чувствам — а они, без сомнения, были самым настоящим счастьем.. Первый опыт страсти случился именно с ним, с самым особенным человеком в её жизни, с которым было связано всё — все её радости и печали.. Их связь невозможно было уложить ни в какие рамки. Слишком сложной, слишком иной она была.. Мяо Цзинь хорошо понимала, что бледное слово «чувства» не могло охватить то, что было между ними. И оттого её счастье казалось каким-то невероятно глубоким, полным, накрывшим её с головой.. В тот день она почти не вставала с постели — лежала, уставшая и расслабленная, просто глядя в потолок. Из кухни доносился звон посуды и бодрое позвякивание кастрюль: Чэнь И готовил лапшу, насвистывая какую-то незатейливую мелодию. Наконец он вышел — босиком, без рубашки, держа в руках две дымящиеся миски. Она взглянула на него: довольный, небрежный, весь в этой своей свободной, дикой, чуть хулиганской манере — и невольно заулыбалась. Заметив это, он тут же прищурился, и она поспешно спрятала улыбку, сделав вид, будто ничего не было. Его грудь и спина были покрыты красноватыми следами её ногтей. Он с нарочно суровым подошёл к кровати: «Чего смеёшься?!» «Я? Да так.. Ничего,» — отнекивалась она. Чэнь И протянул руку и слегка ущипнул её за уголок губ. Мяо Цзинь попыталась увернуться, завалившись обратно на постель, — но он уже успел схватить её. В следующее мгновение она оказалась в его руках — яркая, растрёпанная, как цветок после бури. Он прижал её к себе, нежно поцеловал, погладил длинные волосы и, не выпуская из объятий, поднял с кровати: «Пойдём, а то всё остынет». Это был первый раз, когда Мяо Цзинь пробовала еду, приготовленную им. На пресной, почти безвкусной лапше лежали два недоваренных яйца и вчерашнее недоеденное крылышко утки в соусе. Она аккуратно отщипывала понемногу, а Чэнь И с интересом спросил: «Вкусно?» «Слишком пресно,» — честно ответила она. Он фыркнул, надул губы и бросил ей вызывающе-наигранно: «Ну конечно, тебе — пресно! Всю соль в этом доме ты уже высыпала в мою миску. Помнишь, ты варила мне лапшу — такую солёную, что даже камень бы рассыпался!» Она засмеялась — тихо, искренне, по-детски. Такой смех у неё случался редко: глаза блестели, как звёзды, брови изогнулись мягкой дугой, а всё лицо сияло невинной, почти хрустальной чистотой. Он замер, заворожённый этим светом, и не удержался — притянул её к себе. А если бы Мяо Цзинь не была «его» Мяо Цзинь?.. Если бы она родилась в обычной, тёплой семье? Если бы ей не пришлось переезжать за тысячи ли в чужой город, стирать одежду в тазу руками, готовить себе еду, выживать?.. Не пришлось бы хлебануть всего этого дерьма не по возрасту.. Интересно, какой бы она была тогда?… Но простую, тихую и счастливую жизнь… он не мог ей дать. Обед так и остался недоеденным — они снова оказались в постели. В юности энергия бьёт через край, а чувства требуют выхода. Его восхищение её телом не знало границ, а она, в свою очередь, не могла насытиться его силой, напором, этой грубоватой, завораживающей мужественностью. Дойдя до этой точки, они отбросили к чёрту все запреты и сдержанность.. Эта прекрасная близость опьяняла, рождая одно желание — отдаться ей без остатка. Они хотели друг друга безудержно, постоянно, неутомимо.. Единственным законом в их маленьком мире обычной китайской панельки на втором этаже - стало желание.. Желание ощутить друг друга каждым сантиметром своей неискушённой, гладкой кожи, желание впустить его в себя так глубоко, словно пытаясь навеки впечатать в собственное тело, слиться воедино.. Потом они лежали рядом, отдыхая после сладкой бури, и она «шагала» пальчиками по рельефам его плеч, груди.. Вдруг Чэнь И получил звонок, тут же вскочил, пошёл принимать душ, переоделся и стал собираться на выход. Перед уходом он кинул ей пару коротких фраз — чтобы она пораньше легла спать, а если что — сразу звонила ему. Затем, не задерживаясь, он быстро вышел. Мяо Цзинь смотрела с кровати, как он быстро перемещается по квартире, пока его силуэт не исчез за дверью. С трудом поднявшись с постели, она натянула на себя его широкую футболку, собрала грязное постельное бельё и одежду и закинула всё в стиральную машину. Стоя на кухне, она слушала, как машина гудит и рокочет, и задумчиво смотрела на своё письмо-уведомление о зачислении — будущее, свернутое в аккуратный лист бумаги, лежало у неё в руках, а мысли унеслись далеко-далеко… Она провела целый день в одиночестве. Чэнь И вернулся лишь на следующий день — поздно, с резким запахом перегара на одежде и следами крови у уголка рта и на щеке. Но он, как всегда, не придал этому значения: молча прошёл в ванную, чтобы обработать раны. Мяо Цзинь, услышав шорох в коридоре, вышла из спальни и застала его перед зеркалом — он аккуратно промакивал ссадины ватной палочкой, смоченной в антисептике. Он никогда не был тем, кто умеет сидеть спокойно; за эти годы на его теле накопилось немало шрамов и царапин, но что с того? Она молча подошла, взяла у него ватную палочку и начала обрабатывать царапины. «Ничего особенного,» — равнодушно бросил он. — «Просто пара долбоё.ов устроила заварушку. Один бросил бутылку — пришлось прикрыть собой босса». Потом, уже мягче, он спросил: «А ты как? Что ела сегодня? Чем занималась? Если скучно — давай куплю тебе побольше вкусного и всяких безделушек, чтоб время убить». Мяо Цзинь ответила спокойно, почти безразлично, перекинулась с ним ещё парой фраз — и тихо ушла в свою комнату. Когда Чэнь И вышел из душа, он увидел, что её дверь уже закрыта, а в комнате погашен свет. Сначала он направился к себе, но на полпути остановился. Помедлив мгновение, осторожно протянул руку и слегка коснулся её двери. Та бесшумно поддалась — она не была заперта, лишь едва прикрыта, будто ждала его прикосновения. Какую бы причину ни скрывало это «почти закрыто» — сердце его всё равно наполнилось тёплой, неудержимой сладостью. Она ждала его. Ждала, когда он вернётся… и когда он войдёт к ней. Само собой — они снова оказались в одной постели. Её тело в лунном свете было мягким и гибким, его — напряжённым, сильным и горячим. Поцелуи шлифовали кожу, движения становились всё смелее, а ночь — всё плотнее, гуще и распутнее.. Они исследовали друг друга без стеснения, будто пытались запомнить каждую черту, каждый изгиб, каждый стон, словно завтра уже будет поздно.. Это был не просто секс — это был праздник плоти, безумный и пьянящий. И вся эта радость, рождённая в темноте, проникала глубоко внутрь, оставаясь с ними даже после того, как они засыпали, вплетаясь в сны. Мяо Цзинь лежала, распластавшись на кровати, вся в румянце и испарине, слишком уставшая, чтобы шевелиться. Даже запах табака, который обычно заставлял её морщиться, сейчас не вызвал ни сил, ни желания возмущаться. Чэнь И, как всегда после близости, привалился к изголовью и закурил. Одной рукой он нежно гладил её влажную, липкую от пота спину, а другой держал сигарету, задумчиво выпуская дым в тишину, время от времени бросая в полумрак пару рассеянных фраз — то ли для неё, то ли просто в пространство. Он рассказывал о детстве.. Он тогда был хулиганом и задирой, верховодил всей местной шпаной и вместе с ними «осваивал» взрослый мир. Это было самое озорное и безбашенное время.. За плечами у него уже тогда было столько всего: пару раз он дрался со взрослыми пацанами, устраивал в школе жуткие розыгрыши, с привидениями, ходил ночью на кладбище, чтобы проверить, хватит ли у него духа, и даже убегал в горы, где разводил костёр и готовил уху из того, что поймает. Рассказывал он живо, ярко, с таким накалом, что казалось — сама ночь наполняется тенями прошлого. Мяо Цзинь слушала, затаив дыхание. Её нежное лицо оживилось, глаза блестели, губы чуть приоткрылись — она была так поглощена, даже больше, чем он сам в свои восемь-девять лет, подслушивая под соседскими дверями. «Когда ты только успел всё это натворить?» — прошептала она с восхищением, а потом, помолчав, добавила с лёгкой горечью: — «А у меня… ничего такого не было». Ведь сама она с пелёнок была «паинькой», робкой и послушной девочкой, чья жизнь напоминала бесплодную пустыню. Самое яркое, что в ней происходило… случалось только если он оказывался рядом. На фоне его яркой жизни её судьба казалась блёклой и неинтересной. Ещё сильнее её задевало то, как проходило их подростковое время. Когда речь заходила о безумных, наивных увлечениях юношей и девушек, разница между ними становилась особенно ощутимой. Мяо Цзинь с её холодной, почти отстранённой красотой и надменной сдержанностью будто отпугивала всех поклонников — те лишь тайком вздыхали издалека, не осмеливаясь подойти ближе. А Чэнь И уже подростком был окружён толпой влюблённых девчонок, вешающихся ему на шею, а позже — и вовсе женщинами, которые без стеснения сами лезли ему в штаны. Контраст был слишком резким. И слишком болезненным. Чэнь И лениво держал сигарету в уголке рта, и в уголках его глаз всё же дрогнула усмешка — тёплая, но с какой-то неуловимой глубиной. «Честно говоря,» — сказал он тихо, — «если бы не ты… кто знает, во что бы я превратился? Наверное, давно бы уже пустился во все тяжкие». Но в какой-то момент… она стала для него чем-то совсем иным, чем изначально. Как та невидимая нить у воздушного змея: тонкая, почти незаметная, но именно она держала его на земле. Без неё он бы просто унёсся в небо — и, может, так и не вернулся бы . Во рту у него ещё держался горьковатый дым, но он наклонился и лениво, с расслабленной нежностью поцеловал её — вспомнив заодно всё, через что пришлось пройти ради этой упрямой девчонки. «Маленькая бессовестная засранка,» — пробормотал он, перехватывая её губы и выпуская весь дым прямо ей в рот, заставляя задержать его внутри. Затем снова припал к её губам, вбирая обратно — теперь уже смешанный с её сладостью, тёплый и пьянящий. Мяо Цзинь нахмурила изящные брови и надула губы:— «Ты когда-нибудь умрёшь от этих сигарет!» «Хорошо,» — дерзко усмехнулся он. — «Пусть так. Я хочу умереть от никотина, растворённого в твоих поцелуях». Она резко сжала губы, но дым всё равно хлынул в горло — тогда она закашлялась, спрятав лицо в подушку. Он тут же подхватил её, усадив верхом на себя, а на лице его играла его обычная дерзкая, хулиганская улыбка. Вид у него был бодрый и довольный — и явно готовый снова над ней «поиздеваться». Мгновение — и атмосфера вокруг стала томной, соблазнительной. Он полулежал на кровати, голова была приподнята подушками, одна рука лениво подносила ко рту сигарету, делая затяжку, а другая уверенно обнимала талию Мяо Цзинь. Его красивые глаза были прикрыты наполовину, взгляд — развязный, слегка снисходительный, погружённый в сладостное зрелище: оседлав его верхом, она двигалась, мягкая и обнажённая, но трепетно и неуверенно. Он глубоко выдохнул клуб дыма — медленно, с наслаждением, будто сам воздух вокруг наполнился их общим жаром. Вся окутанная дымом от сигарет, Мяо Цзинь отвела прядь волос за ухо, её тонкие пальцы скользнули по его напряжённому, плоскому животу — она снова приподнялась, опустилась.. Вверх-вниз, несколько раз, робко и неуверенно. Затем она замерла, глаза её потемнели от желания, губы слегка приоткрылись. Он хмыкнул — низко, с насмешливой нежностью: «Ну и слабачка ты…» В следующее мгновение его бёдра резко подались вперёд, и он стремительно перевернул её на спину, подмяв под себя, но всё ещё держа в уголке рта недокуренную сигарету. Боясь, что пепел упадёт на её нежную кожу, он зажал сигарету в длинных пальцах. Кисть с выпуклыми венами лежала на краю кровати, в то время как всё его тело, дикое, необузданное, какое-то цинично-безразличное, двигалось над ней, опираясь лишь на одну руку. Стоя на коленях между её ног, он стремительно входил в неё, совершенно не сдерживаясь. Запястье покачивалось в такт движениям, и с кончика сигареты медленно осыпался пепел. Тлеющий уголёк то вспыхивал ярче, то затухал.. В перерывах между толчками, он делал глоток опьяняющего никотина, прежде чем вновь погрузиться в её сладкие губы, передавая ей этот горько-сладкий дым. Всё это было безумием. Роскошным, греховным, восхитительным безумием. С последней затяжкой окурок наконец выпал из пальцев и упал на пол — дымящийся след последнего уголька медленно растворялся в воздухе, словно лёгкий, ускользающий сон. Его лицо, обычно такое собранное, теперь было искажено желанием — он резко подхватил её, мягкую и беспомощную, и усадил себе на колени, пронзая её снизу вверх. Голова кружилась, и в тот миг, когда в голове всё разлилось яркой вспышкой, он склонился к её губам, захватив их в поцелуй, проглотив смешанный вкус табака, страсти и её дыхания. Ей нравилась его своеобразная нежность — та, что сквозила в этой напористой силе или хулиганской ухмылке. Это совсем не было похоже на убаюкивающее, сладкое чувство, в котором можно было утонуть, как в сахарной вате. Они постоянно подкалывали друг друга, спорили и ссорились, зато это не позволяло их чувствам застаиваться в тоске или в меланхолии. И всё же, даже в этой вечной перепалке, её сердце трепетало от особого, искристого ощущения влюблённости. Сладкие дни пролетали незаметно, и их жизнь вошла в новый ритм. Из-за того, что засыпала она поздно, ей приходилось навёрстывать упущенный сон чуть ли не до обеда. Следы на её теле были слишком заметны, и она избегала лишний раз выходить из дома. Дни она проводила спокойно и однообразно: читала, смотрела сериалы, занималась уборкой. А по вечерам ждала Чэнь И. Он в последнее время вставал рано и возвращался поздно — явно был чем-то сильно занят. Но как бы ни было поздно, в любой час ночи, он неизменно возвращался домой. Они ложились рядом, прижавшись друг к другу, и засыпали в тёплом объятии — будто этот островок покоя был единственным якорем в бурном море. ******* Обстановка действительно накалялась. Чэнь И хотел как можно скорее отправить Мяо Цзинь подальше отсюда. Полиция уже завершала подготовку к решающему этапу — «сети» постепенно сжимались. В Тэнчэне за последнее время произошло несколько серьёзных инцидентов. Во-первых, на рынке свинины: монополия Чжай Фэнмао вызвала растущее недовольство конкурентов. Две группировки, опираясь на свои связи, уже устроили несколько стычек прямо на бойнях и на складах — всё чаще переходя от слов к делу. Во-вторых, в сфере недвижимости: при принудительных выселениях и переделе территорий начались настоящие побоища — с дубинками, цепями, даже холодным оружием. За всем этим сквозил общий замысел: конфликты явно направлялись против Чжан Биня и Чжай Фэнмао. Скоро, очень скоро должна была разразиться по-настоящему крупная заваруха — и полиция собиралась использовать её как повод для массовых арестов. Всех, кого только можно будет взять — возьмут без промедления. В лучшем случае им удастся целиком ухватить Чжай Фэнмао за хвост — распутать всю паутину его связей, вывести на свет всех покровителей и сообщников. Тогда, возможно, Чэнь И сумеет выбраться из этой трясины целым и невредимым. В худшем — его разоблачат ещё до начала полицейской операции. И тогда он станет пешкой, принесённой в жертву. После той истории с звонком в полицию Мяо Цзинь перестала лезть в его дела. Ни Чжоу Канань, ни сам Чэнь И так и не рассказали ей всей правды — оба отделались уклончивыми отговорками, и она, хоть и чувствовала неладное, предпочла молчать. Она ничего не могла сделать. Но каждый день видела: он то и дело куда-то мчится, в кармане постоянно звенит телефон — звонки странные и подозрительные. Его то и дело вызывают в какие-то немыслимые места по каким-то мутным делам. И хотя она старалась держать себя в руках, в груди всё чаще шевелилось беспокойство — тихое, но упорное, как колючка под кожей. Чэнь И велел ей поскорее собрать вещи и уезжать. В его глосе не было ни тени сожаления, ни намёка на то, чтобы она вернулась — ни на каникулы, ни просто так, навестить его. Даже в самые страстные их ночи он не сказал ей ни одного тёплого слова. Однажды она сама тихо сказала ему «спасибо». И вот он принял эту благодарность её телом как должное — используя как выход и для страсти, и для невысказанных чувств. Она, конечно, уедет.. Минимум на четыре года. А что будет через эти четыре года — кто может знать? Поэтому лучше сейчас, здесь и сейчас, наслаждаться друг другом без оглядки, пока есть возможность. Их отношения были сложны, запутаны, полны невысказанного — но они словно молча договорились никогда не копать глубже, не расчленять это чувство на части, не пытаться понять, что именно между ними растёт… или, может быть, уже давно истлело. После близости они лежали, прижавшись друг к другу, и иногда заводили самые неожиданные разговоры. Он говорил много — учил её, как заводить друзей, как устраивать свою жизнь, как учиться и работать. Чаще всего речь заходила о мужчинах. «Когда окажешься с кем-то в постели,» — говорил он, глядя в потолок, но держа её за руку, — «не раздвигай ноги, пока он не натянет на свой огрызок презерватив. Многие свиду такие приличные — а внутри гниль. Не верь ни одному из них, когда они говорят, что «без него лучше» или «всё будет хорошо». Знаешь, сколько девок залетело от такого? Им то что?.. Съе.утся не успеешь глазом моргнуть, а тебе всё придётся расхлёбывать одной». «Если мужчина курит,» — продолжал он, — «смотри внимательно на его сигареты и зажигалку. У кого их много — тот точно отстой. Не цепляйся за мусор. Все мужики — кобели по сути своей.. Ты должна быть жёсткой, сильной, тогда они будут бегать за тобой, виляя хвостом. Но даже с хорошими не расслабляйся: если с деньгами — проверяй его суть и не стесняйся, а то гадости вытворять будут беспредельные. Бабло людей сильно портит.. А если без денег — того просто в ежовых рукавицах держи, чтоб никуда не сбежал». Его искренние слова звучали как сердечное наставление брата, но в следующий миг он приподнял её талию и погрузился в её мягкое, нежное тело, медленно двигаясь взад и вперёд, целуя её в щёку среди липких, влажных звуков: «Затрахаю тебя.. Я тоже та ещё скотина..» Кто учит выбирать других мужчин, занимаясь с тобой сексом как сумасшедший?! У неё сжалось сердце, глаза наполнились слезами — она зарылась лицом в его плечо и, стараясь говорить твёрдо, но с дрожью в голосе, бросила: «И ты меньше шляйся! Меньше баб заводи! Подхватишь СПИД или заразу какую — станешь посмешищем, омерзительным, никому ненужным типом». Чэнь И тут же прикрыл ей рот поцелуем. «У меня нет других женщин,» — прошептал он, глядя прямо в её влажные глаза. — «Только ты. Ты единственная..» Кто, чёрт возьми, сейчас думает о будущем? Важно лишь то, что здесь и сейчас.. «Не становись преступником,» — серьёзно сказала она, устроив ему настоящую лекцию по праву. — «Никакого сутенёрства, азартных игр, наркотиков, грабежей, краж, убийств, поджогов, умышленного причинения вреда… За каждое из этих преступлений — сроки от нескольких лет до пожизненного. Ты хоть представляешь, насколько это разрушит твою жизнь? Знаешь, каково там, за решёткой? И как там будут издеваться?» Чэнь И лежал на ней, приглушённо смеясь — его грудная клетка дрожала, передавая вибрацию и её телу. «Слушай,» — сказал он, всё ещё улыбаясь, — «ты же не на юрфак подалась. Откуда столько знаний? Хочешь стать адвокатом?» — он прищурился, — «Неужели ты думаешь, мне так сильно нравится заниматься всем этим дерьмом?» Мяо Цзинь на мгновение замерла — лицо её словно застыло. Она опустила ресницы, и глаза её, полные невысказанных мыслей, беспокойно забегали под веками. Она молчала. Он мягко перевернул её, усадил к себе на колени, так что их тела оказались плотно прижаты друг к другу — грудь к груди, бёдра к бёдрам. Она обвила руками его плечи, он — её талию, и они снова слились вместе, дико и свободно занимаясь любовью.. Их поцелуй был глубоким, томным, полным боли и нежности одновременно — будто они пытались запечатлеть вкус, запах и тепло друг друга в самой глубине своей памяти, в костях, в крови. «Живи хорошо, Мяо Цзинь,» — прошептал он, прижимая лоб к её лбу. Это звучало как приказ, но с неожиданной нежностью. — «Устрой себе настоящую жизнь, счастливую, достойную.. Забудь про эту дыру Тэнчэн. И про меня забудь. У меня свои дела, серьёзные. Не возвращайся сюда и не тяни меня назад». Её захлестнули слёзы. Уткнувшись лицом в его плечо, она сдавленно рыдала, повторяя со злостью и болью: «Поняла... Я всё поняла». Они много говорили. Вспомнили тот переломный год, когда она училась в девятом классе, и их договорённость,что она уйдёт после выпускных экзаменов. Сколько раз он уже тогда твердил ей: «Уезжай, не возвращайся». И вот теперь наконец настал день, когда она сможет вырваться. И она соглашалась, говорила, что ей всё это не нужно, что ей всё меньше нравится Тэнчэн — этот душный и скучный город. В последние дни их совместной жизни Мяо Цзинь почти не выходила из дома. Она целыми днями оставалась в четырёх стенах: то перебирала воспоминания — мелочи, моменты, прожитые за эти годы, то собирала чемодан к отъезду в университет, то тщательно убирала квартиру до блеска. А чаще всего — просто проводила время с Чэнь И. Они отдавались друг другу без остатка, исчерпывая последние силы в страстной близости. После — лежали, прижавшись друг к другу, и говорили. Говорили часами: от глубокой ночи до самого рассвета. Она устраивалась у него на груди, и они делили одну сигарету, передавая её изо рта в рот, целовались сквозь горьковатый дым, сплетаясь в поцелуях, будто пытаясь продлить эту ночь навсегда. А когда она просыпалась — за окном уже сияло утро. Кровать рядом была пуста. Только помятые простыни, следы с их тел, и едва уловимый запах табака и кожи напоминали о безудержной, почти отчаянной любви прошлой ночи. Комнату, в которой она прожила десять лет, тоже нужно было привести в порядок. Вещей у Мяо Цзинь оказалось немного: школьные учебники и тетради со старших классов, несколько потрёпанных вещей и всякие безделушки, накопившиеся за эти годы. Всё это она забрать не могла — да и не хотела. «Оставь,» — сказал Чэнь И. — «Когда уедешь - я выброшу». . В итоге собралась всего одна небольшая дорожная сумка. Её жизнь оказалась настолько скучной и бедной на события, что в ней не нашлось ничего действительно ценного, что обязательно нужно было бы забрать с собой.. Вдруг Чэнь И вспомнил: «А Вэй Минчжэнь? Есть новости от твоей матери?» Он помолчал, потом добавил мягче: «Может, стоит этим летом съездить домой? Поищи её. В конце концов, она — твоя родная мать. Ты же теперь поступила в университет, можно сказать, почти встала на ноги. Если вам получится воссоединиться — будет хороший финал для всей этой истории». Мяо Цзинь покачала головой. Она не собиралась искать мать — ни сейчас, ни вообще. Зачем, какой в этом смысл?.. Она уже взрослая, давно перешагнула тот возраст, когда человеку жизненно нужна семья. Теперь у ней осталось лишь одно желание: чтобы её мать была жива и здорова, жила спокойно и счастливо — совсем как она сама. И если им больше не суждено встретиться, значит так тому и быть. Учёба в университете начиналась только в начале сентября, но Чэнь И велел ей уехать уже в середине августа. В глубине души ему, конечно, было жаль отпускать её, и он день за днём откладывал прощание. В итоге он купил ей билет на поезд только под самый конец августа.. Всего один билет. Ехать ей предстояло одной. «У меня дела, не получится проводить,» — сказал он, заметив, как она молча опустила глаза. Помолчав, он осторожно спросил: — «А среди одноклассников нет тех, кто поступает в тот же город? Может, вместе поедете?» Он знал: с детства она привыкла полагаться только на себя. Умелая, собранная, самостоятельная — он был совершенно уверен, что она справится одна. Но всё равно сердце сжималось от тревоги. Он снова собирался пропустить важный момент в её жизни — но Мяо Цзинь не могла бы назвать это разочарованием. Просто в ту ночь, когда он купил ей билет, она в приступе затаённой обиды впилась зубами ему в плечо так сильно, что он вскрикнул от боли — но тут же, сквозь усмешку, поцеловал её в губы. Тогда она, как будто в отместку, резко укусила его в губы. Алые капельки остались в уголках рта у обоих. В этот миг Чэнь И словно сорвался с цепи: придавил её к кровати всей тяжестью, входя в неё с яростью, шепча хриплым голосом совсем уж похабные слова. Брови его нахмурились, взгляд потемнел от досады и боли — не столько физической, сколько той, что жжёт изнутри. В порыве гнева и возбуждения он шлёпнул её по округлой попке — так, что звук отдался эхом от стен комнаты. Но через мгновение всё стихло. Он рухнул на неё, тяжело дыша, длинные руки и ноги раскинулись поверх неё, так, что ей стало не вздохнуть. Они лежали, плотно прижавшись друг к другу, измученные, измотанные до предела… и так, переплетённые в едином изнеможении, провалились в сон. За несколько дней до отъезда, в один из полуденных часов, Чэнь И неожиданно вернулся домой — просто проверить, проснулась ли она, и заодно принёс ей немного еды. Увидев, как она вяло ковыряет палочками в тарелке, он молча подвинул к ней банковскую карту. Его длинные пальцы дважды постучали по глянцевой поверхности. «Пароль — твой день рождения,» — сказал он. — «Это тебе в университет. Смотри не потеряй». Он зажал сигарету в уголке рта и бросил, будто между прочим: «Там немного денег. Не густо, но на оплату учёбы хватит». «Сколько именно?» — спросила Мяо Цзинь. «Чуть больше десяти тысяч,» — подумав, ответил он. — «На все четыре года университета. Ну если не хватит — сама заработаешь. Сейчас у студентов куча подработок, а в больших городах возможностей ещё больше. Поработаешь пару месяцев на каникулах — и на следующий год хватит и на учёбу, и на развлечения». Он говорил это так, что стало ясно: она должна жить в кампусе и во время учёбы и в летние каникулы — чтобы работать. «Ты боишься, что я вернусь?» — прямо в упор спросила Мяо Цзинь, пристально глядя на него. — «Боишься, что помешаю твоей жизни?» «Я наконец-то стану свободным,» — с ленивой усмешкой бросил он. — «А ты опять приплетёшься, будешь меня пилить, нервы трепать… На хрена мне это нужно?» Он широко ухмыльнулся, с вызовом глядя на неё: «Да и потом... Я ведь начну встречаться с кем-то, водить её домой, потрахаться. Но тут ты! Тут как тут! Будешь пялиться во все глаза? Мерзость, да и только». Лицо Мяо Цзинь стало ледяным. «Не волнуйся,» — сказала она ровно. — «Я не вернусь». С совершенно бесстрастным видом она отодвинула стул и направилась в свою комнату. Чэнь И окликнул её: «Возьми карту!» «Не возьму» — ответила она, даже не оборачиваясь. «Как это «не возьму»? Без денег как ты будешь учиться, жить, ходить на тусовки?» — нахмурил он густые брови. — «Возьми. Считай, что мы теперь квиты. В конце концов, я тебя столько раз трахал… Возьми и выйдет, что никто никому ничего не должен». Ну да.. Они будут в расчёте. Если вопрос можно решить деньгами, не стоит лезть в чувства. Она отдала ему своё тело, он заплатил — и счёт оказался закрыт. Теперь каждый мог пойти своей дорогой, не оборачиваясь и ни о чем не жалея. Он догнал её и сунул карту прямо в ладонь. Она сжала тонкий пластик так, что побелели пальцы, стиснула зубы и тихо, почти сквозь боль, выдавила: «Спасибо. Спасибо за... эту последнюю заботу». Чэнь И ласково, с улыбкой погладил её мягкую, как шёлк, чёлку — и тут же, легко посвистывая, вышел за дверь. ******* Он не возвращался два дня подряд. Когда Мяо Цзинь позвонила ему, он ответил коротко: мол, занят, пусть она сидит дома и никуда не ходит. Голос его звучал раздражённо — и он резко прервал разговор, не дав ей договорить. Вернулся он только под утро. На одежде были пятна крови, взгляд горел, глаза покраснели, будто он был в состоянии какой-то одержимости, почти как в лихорадке, или… как в брачный период у зверя. Едва приняв душ, он набросился на неё — без слов, без нежности. Сначала в ванной, потом на диване, а затем в спальне, на кровати. Мяо Цзинь была измучена, каждый новый толчок отзывался нарастающей болью. Тогда он закинул её тонкие ноги себе на плечи и, склонившись, начал лизать и посасывать её распухшие от долгого секса «губы» — медленно, волнами, будто прилив, накатывающий снова и снова. От этого она то плакала, то вскрикивала, бессильно колотя его кулачками в плечи и грудь — но он лишь глубже зарывался в неё, не давая ей ни единого шанса сбежать. Она была ещё молода — не выдерживала такой его мощи, такого напора. Но времени оставалось так мало, что он будто пытался втиснуть в эти последние часы всю страсть, всё желание, всё, что накопилось за годы. Он то грубо, почти насильно брал её, то шептал ласковые слова — «маленькая моя», «моя хорошая»… За все десять лет, что они знали друг друга, она ни разу не слышала от него подобной нежности. Всю эту редкую, глубоко скрытую мягкость он вылил на неё только сейчас — в этих последних объятиях. В день отъезда он специально остался дома. Её комната уже была вычищена до блеска — вещей почти не осталось, лишь немногое, что он пообещал потом собрать и выбросить. Вместе они вышли из дома. Он повёз её на вокзал, проводил внутрь, сел рядом в зале ожидания. Выглядел спокойно, даже беззаботно: болтал по телефону, отвечая на звонки, смеялся — будто не было ничего ломающего сердце в этом прощании. Ни тени грусти, ни дрожи в голосе. Как будто это был самый обычный день. Поезд плавно подкатил к перрону. Он стоял перед ней — высокий, стройный, с молодым, дерзким лицом, красивое тело было расслабленно вытянуто, руки на бёдрах. Всё в нём дышало лёгкой небрежностью, хулиганским задором. «Поезд пришёл. Пора,»— сказал он просто. «Чэнь…» — начала она. «Зови меня «Гэгэ», — перебил он, и в его голосе прозвучало облегчение, будто он долго ждал этого момента. — «Мяо Цзинь, мы прожили вместе десять лет… Временами.. Это было непросто». Она молча смотрела на него — долго, пристально. Потом тихо, почти шёпотом произнесла: «Гэгэ». Он обнял её за плечи — осторожно, почти бережно — и мягко поцеловал в волосы. Затем, так тихо, что слышала только она, прошептал её имя — тем самым голосом, которым звал её по ночам, среди шёпота и жара их близости. Поезд медленно тронулся. Она смотрела на него сквозь окно. В тот самый миг, когда их взгляды встретились, он приподнял бровь и легко улыбнулся — ярко, соблазнительно, до боли прекрасно. Но в его чёрных глазах стояла лёгкая дымка, как будто за этой улыбкой пряталось нечто хрупкое и неразгаданное — нечто, что она не могла прочесть. Как тонкий ледок над зимней рекой, под которой клубится белый пар. Мяо Цзинь моргнула — и слёзы хлынули сами собой, одна за другой. Поезд набирал скорость, пейзаж замелькал, слившись в хаотичную цветовую полосу, а его силуэт уже исчез из виду. Та улыбка осталась лишь в памяти — мимолётной, как мираж, как сон, который тает, едва ты просыпаешься. В поезде она пролила больше слёз, чем за все свои восемнадцать лет. Соседи по вагону переглядывались: юная девушка, совсем одна, безутешно плачет — никто не знал, что с ней случилось. Кто-то робко протянул ей пачку салфеток. Она лишь покачала головой, крепко сжав губы, быстро вытерла слёзы и уставилась в окно — будто там, среди мелькающих пейзажей, можно было найти ответ на всё, что осталось позади. По прибытии она без происшествий села на автобус университета, встречавший первокурсников. Сразу же позвонила Чэнь И, чтобы сказать, что добралась благополучно. На другом конце трубки стоял невообразимый шум — явно какой-то караоке-бар или KTV. Он прикрыл ладонью ухо и бросил сквозь гул: «Понял. Ты теперь сама себе хозяйка - не отчитывайся». И через пару фраз оборвал разговор. Потом он больше никогда не звонил ей первым. Ни разу не спросил, как она, как ей живётся, всё ли в порядке.. Мяо Цзинь сжала в руке ту самую банковскую карту и подошла к банкомату. Увидев на экране сумму, она невольно распахнула глаза — восемьдесят тысяч! *( примерно 900 тысяч рублей по курсу от января 2026г.)* Ежегодная плата за учёбу составляла всего шесть тысяч, и при её скромных расходах этих денег хватило бы на все четыре года университета — и не просто на какое-то скудное выживание, а на спокойную, даже вполне обеспеченную жизнь. Только вот дозвониться до Чэнь И стало почти невозможно.. Позже он всё же объяснил: «Денег дал ровно столько, сколько нужно для жизни обычной студентки. Если не хватит — сама уж крутись, подрабатывай.. И не переживай: деньги честные. Я начал откладывать их ещё с восемнадцати лет. Бери, пользуйся. Считай… это плата за последние два месяца. За то, что я тобой попользовался». Мяо Цзинь стиснула кулаки так, что побелели костяшки. Её лицо покрылось мертвенной бледностью, и в тот момент она чувствовала к нему всё что угодно, кроме благодарности. Они ещё какое-то время поддерживали рваную, прерывистую связь, но оба уже чувствовали: что-то между ними оборвалось. Он отвечал на звонки всё реже и всё более рассеянно. А в последнем разговоре сказал коротко и ясно: «Мяо Цзинь, давай остановимся на этом. Больше не звони мне. У меня теперь есть другая, да и дел по горло — некогда болтать». Вскоре после этого Чэнь И сменил номер — и больше никогда не выходил на связь.