Глава 8 — Глава 8: Драка

9-II Безмолвный город Глава 8: Драка Переводчик: Чернильная пыль 作者：邪灵一把刀 盗墓笔记续9 – II 无声之城 第八章 打 __________________________________________   Толстяк с некоторым недоумением выругался под нос и пробормотал: — С утра пораньше! Что, дверью по голове получил? Слушай, Наивняш, какого лешего опять психуешь? Я прямиком 走进 в главный зал, в центре которого висела табличка с пожеланиями повышения по службе и богатства. Глядя на эти четыре иероглифа, я спросил Толстяка: — О сутре Восхваления жизни только мы двое знаем, верно? Толстяк, услышав, что я внезапно упомянул об этом, чуть кивнул и слегка растерянно произнёс: — Ну, да! Эта вещь очень ценная. Как бы я осмелился трепаться о ней? Постой... Наивняш, почему вдруг спрашиваешь? Что имеешь в виду? Я повернулся, пристально глядя на Толстяка, и отчеканил каждое слово: — Ты действительно никому не рассказывал? Толстяк разозлился, плюхнулся на табурет, залпом выпил холодного чая, затем стукнул по чайному столику и сказал: — Послушай, Наивняш, я, Толстяк, мотался полночи, с утра пораньше помчался к тебе. Ты мог бы хоть немного пожалеть мои старые кости. Есть что сказать — говори прямо, не оставляй в подвешенном состоянии. Больше всего ненавижу такие штучки. Чёрт побери, когда это ты научился ходить вокруг да около? Не знаю, что творилось у меня на душе. Будто глубокая темная пучина обрушилась огромным давлением, готовая смыть в любой момент. Лицо Толстяка вдруг показалось каким-то чужим.Я чувствовал, что даже собственный голос не мой. Хрипло, бесстрастно, мрачно, я холодно произнёс: — Если не ты рассказал, откуда он узнал? Толстяк, явно озадаченный, с грохотом поставил чашку. Я подумал — начнёт ругаться, но он не вымолвил ни слова. Мышцы на его лице несколько раз дёрнулись, словно изо всех сил сдерживая что-то. Наконец прозвучал спокойный и медленный вопрос: — Кто ещё знает? — Тот, чья фамилия Ци. Хм... Неужто не ты рассказал? Лицо Толстяка очень подурнело. Я никогда не видел у него подобного, будто скособоченного выражения. Затем, уставившись мне в глаза, он спросил: — Ты не веришь мне? — Толстяк, ты, я и братишка, мы знакомы уже четыре года. Все эти годы под землёй, рискуя жизнью, от каких только упырей не прикрывали друг друга. Знаешь, что у меня на душе? Я считаю вас братьями, предназначенными судьбой. Если однажды мне, У Се, потребуется умереть ради вас, даже глазом не моргну! Но, а вы... Толстяк Ван! Сколько нас в семье, сколько торговых точек — я ничего не утаил. Однако до сих пор, мать твою, даже имени твоего не знаю! Четыре года братства, всё враньё! Я тяжело дышал, глаза сильно болели, будто кровь волна за волной приливала к голове. Характер Толстяка и то, какой он человек, я четко осознавал. Он никогда не упоминал своего имени, друзей, прошлое. Раз не упоминал, я и не спрашивал. У каждого человека есть часть жизни, которую он не хочет раскрывать другим. Я не принимал это близко к сердцу. Но в этот момент, вспоминая Чужака, чувствовал себя полным дураком. Толстяк, всё еще сидя на табурете, дослушал меня до конца. Выражение его лица было угрюмым, уголки губ заметно подергивались. Через мгновение он встал, приблизился ко мне. Среагировать я не успел — лицо пронзила острая боль; удар кулака сбил меня на землю. А затем последовала серия тумаков кулаками и ногами. Каждый удар кулаком, каждый удар ногой — всё по телу и больно. Моя левая рука была сломана Чужаком и почти потеряла чувствительность. Собрав последние силы, я поднял правую руку для драки с Толстяком. Он выглядел злобно, как волк с гор Куньлунь, с глазами налитыми кровью. Я сам, должно быть, выглядел не лучше. Додрались до того, что видимые участки тела стали сплошь в синяках. Никто не хотел отступать. Никто не кричал от боли. Кроме звуков борьбы, даже ругательств не прозвучало. В конце концов, мои силы, несравнимые с Толстяком, всё-таки позволили ему взять верх. Он сидел на мне верхом, физиономия зверски перекошена, и, занеся кулак, собирался ударить в лицо. Я инстинктивно вскинул руку, чтобы защититься, но удар так и не последовал. Время шло, а боли не было. Я невольно открыл глаза. Толстяк всё ещё держал кулак поднятым, затем слегка ударил меня по плечу и хрипло произнёс: — У Се... ты грёбаный ублюдок. Сказав это, он встал с меня, поправил свою одежду и направился к двери. Но не вышел, а внезапно остановился, громко закричал и злобно влепил ногой по красному лакированному чайному столику, отправив его в полёт. Шлёп... Бум! С этим звуком мой разум постепенно прояснился. Толстяк повернулся, мрачно смотря на меня, и сказал: — Господин Толстяк не желает быть козлом отпущения. Что произошло, объясни ясно, иначе нашему братству конец. Я содрогнулся, словно на меня вылили ведро холодной воды. Я вручил сутру Восхваления Жизни этому Ци. Я предал Угрюмого Молчуна. Да, я предал Угрюмого Молчуна. Мое сердце переполняло отвращение к себе и боль. Я хотел найти кого-то, на кого можно было свалить вину. Когда информация о сутре просочилась, первым, о ком подумал, был Толстяк. В тот момент мысль о предательстве ослабила мое чувство вины. И только сейчас я осознал – я та самая настоящая сволочь. Мой разум прояснялся всё больше, а огромное давление в сердце становилось даже сильнее. Так плющило, что я задыхался от нехватки воздуха. Меня и Толстяка спас Цветочек. Весь путь, когда мы были без сознания, с нами контактировало много людей: например, Сюсю, Мао и даже тот Санба. Если «оно» смогло внедрить человека в команду второго дяди, почему бы ему не прислать кажущегося безобидным Санбу? А я вместо этого подозревал Толстяка, надеясь, что его предательство ослабит моё чувство вины. Меня вдруг пронзило: да я просто мразь! Но почему стал таким? Я посмотрел на Толстяка, открыл рот и через некоторое время выдавил: — Я потерял вещь. Толстяк молча смотрел на меня. Бормоча себе под нос, я рассказал, что произошло. Не знаю, как он будет смотреть на меня после этого, но сам себя... я не мог простить. Я закончил говорить. Толстяк довольно долго молчал, потом вышел вперёд и внезапно разразился бранью: — Ё* т*м*ь! Так это опять он мутит! Я горько усмехнулся: — Он не более чем порученец. Это «оно». Я ничего не мог поделать. Толстяк вздёрнул меня с пола и, с болезненной гримасой втянув воздух, произнёс: — Блин, мы, два золотых партнёра, дерёмся из-за постороннего. Ну и хрен с ней, с этой сутрой Восхваления Жизни. Раз уж пропала — значит, пропала. Сейчас её точно не вернуть. Там же говорилось, что этот Предел из пустыни, так? В крайнем случае, подлижемся к Чжан. Что такого страшного? Пошли в больницу. Я застыл в оцепенении, не реагируя. Толстяк, видя это, потирая лицо, опять ругнулся: — Твою мать! Обычно, кромсая упырей, не видел, чтобы ты так усердствовал. Толстяк вёл машину, мы ехали в больницу. По дороге атмосфера была очень напряжённой. У предков есть поговорка: «Доброе слово согреет три зимы, злое слово ранит и в июньский зной». Хотя Толстяк ничего не показывал, я знал, что на этот раз действительно ранил его. Я думал извиниться перед ним, но сказанное мною было слишком резким. Пока размышлял, как начать разговор, Толстяк вдруг заговорил: — Наивняш, спасибо тебе. Я оторопел, не понимая к чему это. Толстяк, не дожидаясь моего ответа, продолжил: — Ты правильно поступил. Будь я тобой, тоже бы отдал. Это дело очень щекотливое. Вчера вечером я едва не стал думать, что жизнь подошла к концу. Неважно, что со мной, но братья, что под моим началом, все бы сели в тюрьму. А у них и старики, и малые. Эта отсидка разрушила бы бог знает сколько семей. Товарищ Наивняш, правильно сделал. Ну, потеряли сутру. Так или иначе остались какие-то зацепки. Подлечимся и прямиком лизоблюдить к этой Чжан. Братишка не станет нас винить. Давай, взбодрись, прозвище Немой У тебе не подходит. Я не мог вымолвить ни слова. Спустя какое-то время выдавил: — Много трепишься. Поехали быстрее, у молодого господина рука скоро отвалится. Толстяк злорадно усмехнулся: — Хорошо! — и, нажав на газ, промчался на красный свет. Я поспешно напомнил ему: — Блин, а правила дорожного движения?! Толстяк скривил губы и сказал: — Ты, прожжённый пройдоха, притворяешься добропорядочным гражданином. Мы поехали в больницу подлатать раны, а потом вернулись в сыхэюань и засели в главном зале для обсуждения. По мнению Толстяка, единственный план действий — путешествие в Ябуду. Возможно, только так сможем узнать, что же всё-таки за такой «конечный предел», который Сундалажэнь отправил за бронзовую дверь, и как его разгадать. Но стоило пораскинуть мозгами, мне стало не по себе, и я сказал Толстяку: — Профессор Ши говорил, что в нашей стране единственный, кто изучает язык гуйри — это доктор Чжан. Ци, заполучив свиток, не сможет расшифровать текст. Захотят узнать, что в сутре, в конце концов наверняка обратятся к Чжан. Но у Чужака нет твоих связей, и он не найдёт информацию так быстро. Прежде чем всё выяснит, давай подговорим докторшу отправиться в путь раньше, тогда отобранная сутра не принесёт им никакой пользы. Толстяк, услышав это, сказал: — Анализ вполне годный. Плохо! Кажется, Чжан уезжает завтра. Надо побыстрей найти причину присоединиться к ней. Я подумал, что напрямую присоединиться к Чжану тоже ненадёжно. Ведь это археологическое исследование. Она не может позволить нам, двум посторонним, примкнуть к группе. В итоге, стиснув зубы, я сказал: — Ноги в руки и живо за снаряжением. Устроим за ней слежку. В тот же день Толстяк срочно отправился собирать снаряжение. Времени в обрез и снаряжение оказалось не самым лучшим, но сейчас каждая минута на счету — тут уж не до разборчивости. К тому же в этот раз мы не ворошим курганы, а отправляемся на поиски древних руин, так что серьёзных проблем возникнуть не должно. Вечером Толстяк тщательно разузнал маршрут Чжан: на следующий день — самолётом в город Урумчи в Уйгурском автономном районе, затем пересадка на транспорт и путь до рынка под названием Тяньхэна, который был последним пунктом снабжения перед входом в пустыню. Большинство людей, направляющихся из Урумчи в Такла-Макан, пополняют там запасы еды и воды. В последние годы, с развитием туризма, этот маленький рынок превратился в небольшой городок. Снаряжение группы доктора Чжан, по большей части, уже давно подготовлено местными властями, но у нас такой возможности нет. К тому же в нашей ситуации на самолёте не полетишь. В ту же ночь мы с Толстяком заказали билеты на поезд и, обвешавшись снаряжением, с опухшими от синяков лицами, потащились в Урумчи. На второй день после полудня мы сошли с поезда. Согласно темпу передвижения, доктор Чжан с группой, вероятно, уже прибыли в Тяньхэна раньше нас. Мы даже поесть не сподобились: снова в транспорт и в путь до Тяньхэна. Автобус трясся по дороге, и зелень начала уступать место пустыне. Перед нашими глазами появились обширные пустынные просторы; песчаный ветер был совсем незначительным, почвенный слой ещё не полностью истощён, и смутно проглядывала довольно густая поросль, которую я не мог определить. Эти сутки так измотали, что даже глоток воды в горло не лез. Толстяк тоже страшно устал — его голова то и дело клонилась, и он похрапывал. Я закрыл глаза, пытаясь урвать немного времени для отдыха. Как назло, звук мотора был очень громким, да к тому же внутри салона стоял сильный запах бензина. Я даже заподозрил: а вдруг утечка масла и автобус взорвётся в любой момент? В беспокойстве я затянулся сигаретой. В машине было много туристов, и курящих хватало. Кондуктор не возражал. Он качался из стороны в сторону на своём месте и казался ещё более усталым, чем я. ___________________________________________