Глава 44 — Глава 44: Тушеная говядина

9-II Безмолвный город Глава 44: Тушеная говядина Переводчик: Чернильная черепаха 作者：邪灵一把刀 盗墓笔记续9 – II 无声之城 第四十四章 炖牛肉 ————————————————————————   Мне тоже казалось, что здесь что-то нечисто. По идее, вокруг ведь жилые дома! Мы идём уже так долго, что давно должны наткнуться на колодец. Толстяк, причмокнув пересохшими губами, сказал: — Книжный червь, не находишь, что писанина чёрным по белому тебе мозги задурила? Верно вождь сказал: «Практика — критерий истины!» Написанному в книгах нельзя слепо верить. Что за реки, уходящие под землю? Скорее всего, полная чушь. У меня так пересохло во рту, что даже говорить не хотелось. Жажда делала меня раздражительным, и даже тон Толстяка слегка нервировал. Мне невольно вспомнился тот случай в "городе дьявола" — тоже ни воды, ни еды, такое же палящее солнце, и мы с А-Нин бесцельно бредём... Не хотелось бы испытать чувство отчаяния во второй раз. А-Нин умерла. Её тело давно сгнило в канаве с водой, а я ещё жив. Да, я ещё живой. Я сглотнул слюну — во рту так сухо, что в горло ничего не протолкнуть — и потянул Толстяка за одежду, сказав: — Пошли! Небо не оставит человека в беде — укажет путь. Толстяк вытер пот, встал и ответил: — Ты своей каркающей пастью скажешь что-то хорошее — сразу чувствуется, что ничего не выйдет. Я бросил на него сердитый взгляд, проигнорировал и пошёл в выбранном направлении. Солнце нещадно палило с неба, прожигая всё своими лучами. Последствия снежной слепоты давали о себе знать: перед глазами рябило, и я то щурился от света, то снова открывал глаза. Толстяк покрепче меня, к тому же проспал всю ночь, и вскоре пошёл впереди. Не знаю, как он определял дорогу — ведь никто из нас её не знал, — оставалось только полагаться на удачу в поисках колодца. Не открывая рта, я плёлся за ним. Из-за светобоязни я всё время держал голову опущенной и смотрел на большую задницу Толстяка: куда она — туда и я. Не знаю, сколько прошло времени, но мои ноги уже дрожали от усталости. Вдруг Толстяк резко остановился. В тот момент все мои мысли были о воде, невольно представляя озёра, горные родники и сожалея, что не могу превратиться в рыбу, чтобы плавать в большой реке. Задумавшись о воде, чтобы хоть как-то утолить жажду, я зазевался и врезался прямо в спину Толстяка. Его тело насквозь провоняло кислым потом. От этого столкновения я чуть не задохнулся, быстро отступил на шаг, зажал нос и выругался: — Жирдяй, от твоего смрада даже тараканы сдохнут! Толстяку мои слова пришлись не по душе. Он вытер пот и сказал: — Чёрт побери, ты тоже не мылся семь или восемь дней. Благоухаешь не лучше меня, а ещё гнушаешься своим боевым братом, с которым прошёл сквозь огонь и воду. Нет, пускай ситуация аховая, я должен вразумить тебя. Сказав это, он решительно протянул руку и сграбастал меня. Я давно так устал, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Откуда было знать, что у Толстяка столько энергии — схватил и придавил моё лицо к своей груди. Эти грудные мышцы могли поспорить с размером бюстгальтера А-Нин. Силища Толстяка огромна, так сразу не вырваться, и волны кислого смрада едва не задушили меня. Вообще-то Толстяк немного выпендрёжник. Говоря современным молодёжным сленгом — «скрытый нарцисс». Обычно кажется, что он совсем не следит за своей внешностью, но когда мы втроём ютились в одной комнате у А-Гуя в Банае, этот парень, укрывшись на кровати одеялом, тайком от братишки, спросил меня: — Наивняш, у тебя есть духи? Я ответил: — Солидные мужики не пользуются духами. Тебя что, собака за голову укусила? Позже я узнал о его намерении ухаживать за Юньцай. В тот день, когда ему не удалось раздобыть духи, он ранним утром украдкой сорвал дикие хризантемы, чтобы умыться, а потом подошёл ко мне и спросил: — Эй, понюхай, пахнет? Я тогда чуть не надорвал живот от смеха и, тыча в него пальцем, сказал: — Какой толк от запаха? Вот если бы ты мог примерить лицо братишки — это другое дело. Толстяк с удручённым видом возразил: — Юньцай не такая, ей не нравятся смазливые мальчики. Когда я в этот раз поехал в Пекин, он встречал меня в вызывающих чёрных кожаных штанах и чёрной куртке. Этот Толстяк на словах твердил, что мужчины не должны быть формалистами, а на деле очень заботился о своём имидже. Похоже, сказав, что от него воняет, я задел его за живое, и ничего не оставалось, как взмолиться о пощаде: — Я ошибся. Пахнешь как застарелая пекинская квашеная капуста. Закончив фразу, я понял, что ляпнул что-то не то. Толстяк прямо-таки нехило рассвирепел. Он схватил меня за шею и заорал: — Товарищ Наивняш, ты, мать твою, нарочно, да? Жить надоело?.. Не договорив, он вдруг отпустил мою шею и стал усиленно принюхиваться по сторонам. Чёрт возьми, этот Жирдяй — ещё тот самовлюблённый позёр. Я же просто сказал, что от него воняет. Зачем же снова и снова принюхиваться, чтобы убедиться? Я откашлялся и только хотел его успокоить, как он вдруг, повернув голову в сторону, спросил: — Наивняш, чувствуешь какой-то запах? Увидев его странное выражение лица, я тоже принюхался. В нос ударил запах нашего пота. Чтобы не травмировать Толстяка, я тщательно подобрал слова: — Немного пахнет старой пекинской квашеной капустой. На самом деле у меня так пересохло во рту, что не хотелось говорить ни слова. Но Толстяк громко сглотнул, уставился в тёмный переулок и, причмокнув губами, сказал: — Какая ещё пекинская капуста, твой Толстяк чует запах мяса. Пошли, посмотрим. Запах мяса? Я изо всех сил принюхался, стараясь не обращать внимания на запах пота, и действительно уловил в воздухе лёгкий аромат мяса. Неужели поблизости кто-то есть? Чужак или Чжан? Кадык Толстяка постоянно двигался, и я тоже не мог устоять перед этим искушением. Мы, как две собаки, принюхиваясь, на цыпочках пошли вглубь длинного переулка. По обе стороны стояли дома из глины и камня, но выше и сложнее по конструкции. Очевидно, когда-то здесь был район, где жили богатые люди. Мы, идя на запах, свернули несколько раз, и переулок внезапно закончился пустой площадкой — вероятно, бывшим двором богатого дома. Сейчас в центре этого двора горел костёр, а над ним стоял глиняный горшок бурого цвета, из которого валил пар, словно там что-то тушилось. Огонь уже почти догорел, но вокруг ни души. Хотя от запаха мяса живот предательски заурчал, я настороженно осмотрелся по сторонам — в пределах видимости никого. Пока я с опаской изучал обстановку, Толстяк, забыв обо всём на свете, уже радостно нёсся к котлу. Так и хотелось отколошматить этого жирдяя — никакой дисциплины! Как только видит еду, голова сразу превращается в соевую жижу. Толстяк затоптал угли и, непрерывно сглатывая слюну, вытащил из-за пояса кинжал, готовясь выудить мясо. Видя, что он совершенно потерял голову, я поспешил к нему, чтобы остановить. — Проклятье! — сказал я, перехватив его руку. — Ты же не знаешь, может, там крысиный яд, а уже собрался есть! Сказать-то я сказал, но котёл с мясом стоял прямо у моих ног. Я искоса глянул: вода в нём ещё пузырилась, а большие куски мяса медленно переворачивались, издавая аппетитное бульканье. Глядел-глядел, и пересохший рот невольно наполнился слюной. После суток голода и жажды при виде такого зрелища я вправду готов был на всё — даже на крысиный яд. Толстяк, разумеется, пропустил мои слова мимо ушей — насадил кусок мяса прямо на кинжал и отправил его в рот с горящими от восторга глазами. Проглотив, он лишь тогда указал в сторону: — Там упаковка. Должно быть, люди Ци. Я посмотрел, куда он показывал. Действительно, возле костра валялось несколько оплавленных от жара упаковочных пакетов. Судя по всему, в котле тушилась прессованная говядина. Толстяк съел кусок, потянул меня сесть, насадил говядину на свой кинжал и поднёс к моим губам. Если бы я смог удержаться, я был бы Богом. Стоило мне проглотить первый кусок, как голодный желудок сжался в комок, урча и требуя больше. Какая опасность?! Какой крысиный яд?! Мы, словно волки, набросились на еду и, орудуя кинжалами, дочиста выскребли весь котёл. Мясо было пресным, без всяких приправ, но тем не менее ароматным и разварилось до мягкости. Даже маньчжуро-ханьский императорский пир не сравнится по вкусу с этой просто сваренной в воде говядиной! Когда мы всё съели, котёл уже поостыл. Толстяк попросту схватил его и начал взахлёб пить кипяток. Каждый из нас выпил по половине. После еды животы раздулись до невероятных размеров. Толстяк выглядел как беременная на десятом месяце. Прессованная говядина имеет свойство разбухать. Пока ели, не чувствовали этого, но теперь едва могли пошевелиться — сидели, опираясь руками о землю, выпятив животы и тяжело дыша. Чувство голода и жажды наконец отступило. Мы словно заново родились. Толстяк сыто рыгнул и изрёк: — Жизнь прекрасна! Ваш покорный слуга собирается сочинить в свою честь стих. Я бросил на него пренебрежительный взгляд. Как в том скетче: стихов не понимает, а туда же — писать лезет. Не успел я и рта раскрыть, а он уже погнал декламировать: — Толстяку не страшны тяготы дальних походов! Десять тысяч рек, тысяча гор — лишь пустяк…【1】 Я покачал головой, позволяя ему и дальше коверкать слова. Высокая поэзия в его устах превращалась в балаган. Настоящая культурная злокачественная опухоль. Мы посидели немного у глиняного котла, приходя в себя, и только тогда у меня появилось настроение подумать. И стоило задуматься, как тут же осознал всю странность ситуации. Неважно, кто это приготовил — Чжан или Чужак, — но как так вышло, что хозяин котла исчез, пока мясо тушилось? Судя по говядине, она варилась около часа. Мы ели и пили больше получаса. Даже если человек куда-то ушёл, ему давно полагалось вернуться. В этот момент Толстяк со вздохом заметил: — Наивняш, не зря говорят: чем больше людей в отряде, тем они прожорливее. Только взгляни, до чего расточителен этот Ци: варит говядину в воде! Да кому в пустыне ещё так везло? Неясное беспокойство не отпускало меня. — В прошлый раз, в русле реки, я не видел у Чужака ни баков для воды, ни чего-то подобного, — сказал я. Вода в пустыне — драгоценность. В отряде Чжан мы ели вяленую говядину всухомятку и лишь в конце запивали парой глотков. Такое расточительство, как тушить мясо, и вправду казалось странным. И тут меня осенило: может, поблизости есть источник воды? Осознав всю простоту этой мысли, я невольно хлопнул себя по лбу. Раньше мы с Толстяком бесцельно метались по городу в поисках воды, но теперь, глядя на окружающие постройки, я наконец сообразил: в древности вырыть колодец было большим делом. Чтобы он не обвалился, его укрепляли камнем, а такие затраты не по карману простым людям. Обычно колодцы рыли только в домах богатых и знатных семей. Нам с самого начала следовало искать там, где жили богачи, — где дома больше, туда и идти. Я не стал ничего объяснять Толстяку. Узнай он, что я на время поглупел и обрёк его на такие страдания, — точно бы взъелся. После небольшого отдыха боль в животе притихла. — Вставай, — сказал я Толстяку. — Поблизости должна быть вода. Путь ещё долгий, давай поищем вокруг. Насытившись и напившись, Толстяк мужественно воспрял духом. Его тучное тело, подобно карпу, выпрыгивающему из воды, одним махом приняло сидячее положение. Схватив наше жалкое снаряжение, он был готов снова пуститься на поиски. Мы для начала свернули в небольшой переулок. Толстяк шёл впереди, и его грузная фигура оставляла на песке глубокую цепочку следов. Я прошёл за ним всего несколько шагов, и вдруг в груди похолодело. Да, ладно! Я тут же опустил голову и посмотрел на землю: на поверхности песка только наши с ним следы. Выходит, здесь вообще никого не было? Тогда кто приготовил котелок с говядиной? Толстяк, заметив, что я не иду, обернулся и крикнул: — Товарищ Наивняш, догоняй скорее, не отбивайся от отряда! Сглотнув, я указал на следы и поделился своими подозрениями. Он нахмурился, задумался, а потом махнул рукой. — В пустыне сильный ветер, за час с лишним следы вполне могло занести. Это нормально. Товарищ Наивняш, мне кажется, ты от каждой кустика превращаешь в лёд. Я не удержался и поправил его: — Вообще-то говорят «каждый куст кажется солдатом». Толстяк безразлично пожал плечами — он уже привык, что я поправляю его неверные идиомы, — похлопал меня по плечу и сказал: — Пошли. Небо рухнет, всё равно сначала меня подомнёт. Чего зря голову ломаешь? Стоило ему это сказать, как я и сам почувствовал, что излишне осторожничаю. Ничего не ответив, я пошёл за ним, приступая к обыску квартала богачей. ———————————————————————— 【1】Толстяк коверкает стихотворение Мао Цзэдуна «Великий поход» (长征 - Chángzhēng). Написано в октябре 1935 года. Стихотворение пронизано революционным романтизмом и духом несокрушимости, призывая показать, что для Красной Армии, вдохновлённой идеей, любые, даже самые немыслимые, природные и военные преграды — ничто.