Глава 10 — Глава 10: Cаксаул-демон

9-II Безмолвный город Глава 10: Cаксаул-демон Переводчик: Чернильная пыль 作者：邪灵一把刀 盗墓笔记续9 – II 无声之城 第十章 鬼梭梭 ___________________________________________   Цзинь сказал: — Есть, но также более удивительные вещи. Удивительные? Толстяк сразу оживился: — Путешествовать глубокой ночью довольно скучно. Давай-ка расскажи, что за странности. Цзинь Суаньцзы, подумав, сказал: — Хорошо, расскажу одну историю. Эта история реальна и не какая-то выдумка. Затем, чтобы скоротать скуку ночной дороги по пустыне, Цзинь поведал о странном случае, который произошёл с ним, когда он только прибыл в Тяньхэна. Он рассказал, что с детства был сиротой. В семь-восемь лет его взял в ученики пекинский мастер Ли, прозванный «Фарфоровым Королём». У него он научился искусству определения подлинности фарфора и изготовления подделок. У Ли Фарфорового Короля не осталось наследников, и после его смерти лавка перешла к Цзиню. В молодости Цзинь Суаньцзы благодаря своему мастерству создания неотличимых от оригинала подделок процветал в Пекине. Позже он познакомился с шайкой Толстяка и участвовал с ними в различных аферах по расхищению гробниц. Затем судьба свела с его нынешней женой из Синьцзяна. У Цзиня с детства не было родных, и, создав семью с этой девушкой, он зажил счастливой супружеской жизнью. Относясь к родителям жены как к своим собственным, он оставил процветающий Пекин и переехал в Урумчи, где занялся туристическим бизнесом в Тяньхэна. Жену звали Гули. Её семья занималась разведением рогатого скота. Когда Цзинь Суаньцзы только приехал в Урумчи, местный климат был для него очень непривычен. Пришлось приложить усилия, чтобы приспособиться к здешней жизни. Прожив полмесяца, он начал учиться у отца жены пасти коров и овец. В то время в Урумчи активно шло строительство, повсюду возводились здания. Пастбища находились далеко. Обычно мужчины из семьи ходили туда по очереди, сменяясь каждые полмесяца. Поскольку у него не было опыта, тесть взял его с собой на месяц. Место находилось в двадцати километрах от Урумчи — это самое большое луговое пастбище в районе, граничащее с пустыней. По оценкам современных учёных, хотя пастбище и большое, если скорость опустынивания не удастся снизить, то через сто лет эту степь поглотит пустыня. В дни выпаса они жили в примитивных палатках, похожих на монгольские юрты. Рано утром выгоняли скот, а около четырёх часов дня пригоняли обратно. Чтобы Цзинь лучше узнал местность, в тот день тесть погнал скот дальше обычного. Отец жены был крайне молчаливым и простым человеком. Чувствуя неловкость от того, что родственники идут вместе и не разговаривают, Цзинь попытался найти темы, чтобы разговорить тестя. Сначала он трещал о своих пекинских делах, но тесть мало где бывал, да и о Пекине имел весьма смутное представление, и разговор совсем не ладился. В итоге Цзинь заговорил о степи. Тут папаша воодушевился — как пошёл рассказывать, от весны до зимы, про все четыре сезона и то, как степь меняется, прямо всё чётко и по существу! Цзинь увидел выход и принялся усердно поднимать темы, связанные со степью. Кто бы мог подумать, что в итоге разговор сведётся к проблеме опустынивания. Не особо образованный тесть не понимал как степь может превратиться в пустыню. Цзинь Суаньцзы привёл кучу научных обоснований, но тот всё равно отказывался их принимать — у него была своя точка зрения и он поведал легенду. Большинство жителей Синьцзяна исповедуют ислам. Они считают, что всё сущее принадлежит Аллаху, которого уйгуры называют Худа. Он — владыка всех истин. По преданию, давным-давно Худа поставил пастуха Гашида управлять степью. Верный слуга хорошо заботился о степи: скот был упитанным, трава и вода — в изобилии. Со временем Гашид подумал: «И без Худы управлюсь со степью». Худа прознал об этом, очень разгневался и сказал Гашиду: — Отныне эта степь постепенно покроется жёлтыми песками, скот будет умирать от голода, водные потоки иссякнут из-за палящего солнца. А ты перевоплотишься в саксаул. Будут тебя кусать змеи и скорпионы. Будут терзать ветра и песок, пока не прорастёшь по всей пустыне, только тогда вернёшь человеческий облик. С тех пор степь за одну ночь превратилась в пустыню. Худа милосерден. Он оставил на краю пустыни участок пастбища для проживания рода человеческого. Цзинь — типичный материалист, и отнёсся к этому как к сказке, но тесть разошёлся не на шутку. Обычно немногословный, а тут как начал болтать — слова потоком полились. И чтобы угодить ему, Цзинь тоже болтал обо всём на свете. В итоге, по неосторожности, они потеряли счёт времени. Осенью в степи в шесть вечера наступает непроглядная темень. Скот на ночь разбивается на несколько групп и сбивается в кучи для сна. Пришлось потратить немало усилий, чтобы согнать его в одно место. Тесть глянул и сразу заметил неладное, сказав: — Овец меньше. Он очень хорошо знал овец и с одного взгляда определил, но Цзинь ничего странного не увидел — овец больше тридцати, сплошная тёмная масса, поди разбери. Чтобы определить количество, они зажгли факелы. Каждую овцу сосчитали одну за другой. А подсчитав, обнаружили — трёх не хватает! Двадцать лет назад продашь три овцы — и хватало обеспечить всю семью на четыре месяца. Потеря очень встревожила тестя. Он велел Цзинь Суаньцзы гнать скот обратно к юрте, а сам собрался заняться поиском потеряшек. Иначе к утру, проведя день на воле, овцы одичают, забредут в чужие загоны и затеряются — ищи-свищи потом.　　 Цзинь только-только научился ездить верхом, а уж тем более гнать не меньше тридцати овец по тёмной степи домой! Хотя не хотелось выглядеть перед тестем слабаком, но такая работёнка явно была не по зубам. Того и гляди, растеряет даже эти тридцать голов. Пришлось с наглым видом объясниться начистоту. Тесть подумал и согласился — так оно и есть. Не стал настаивать, чтобы Цзинь гнал овец домой, и сказал ему: — Найдём овец, возвращаться будет поздно. Сегодня ночью здесь заночуем. Тесть - опытный пастух. Достаточно свистнуть, и приученные овцы следовали на его свист. Он сказал: — Отбившиеся овцы, услышав блеяние стада, сами прибегут. Цзинь Суаньцзы освещал путь факелом. Стадо блеяло всю дорогу. Они шли целых два часа, но так и не увидели следов отбившихся овец. Такого никогда раньше не случалось. Тесть, тревожно вглядываясь вдаль, произнёс: — Не иначе саксаул уволок. Цзинь удивился: — Это... разве трава способна съесть овцу? Поначалу он хотел сказать: «Что за грёбанная чушь», но с тестем надо всё же повежливее, и, подбирая слова, спросил именно так. Тот ответил: — Смотри, пройдёшь ещё вперёд, трава уходит в песок — это граница пустыни. Гашида, превратившись в саксаул, рассвирепел от обиды. В песке под травой много демонов. Нарвёшься на такого, когда он голоден, — всё сожрут, что ни встретят. Цзинь нашёл это немного смешным, но, видя огорчённое выражение лица тестя, лишь сказал: — Вы тоже устали за день. Давайте остановимся здесь, а я пойду ещё поищу. Если действительно не найду — ничего не поделаешь. Тесть, выслушав, только посокрушался на свой возраст и остался с овцами. Цзинь, погнав пять овец, пошёл дальше. Те тоже устали, прошли немного и захотели лечь, пришлось подгонять их кнутом. Овцы жалобно блеяли, и их «ме-е» дрожало на ветру, навевая пугающую жуть. Он обошёл с факелом ещё полкруга, уже зайдя в пустыню. Здесь было много саксаула, но дальше, даже его не увидишь. Цзинь подумал: «Не настолько же овца глупая, чтобы самой в пустыню забрести — там же травы нет». Саксаул горький и совершенно обезвоженный. Овцы вообще никогда его не едят. Пусть даже Цзинь Суаньцзы — профан, он всё же знал: скот сам в пустыню не попрётся. Он вздохнул, почесал нос, собираясь сдаться, и подумал: «Вернусь — Гули точно отругает. В первый раз пасу овец и сразу трёх потерял». Вспомнив морщины на лице тестя, Цзинь Суаньцзы совсем скис. Видя, что факел догорает, он собрался гнать обратно пятёрку овец, чтобы воссоединиться с тестем, как в тот же миг ему показалось, что на границе света он вроде бы видит овцу. Обрадовался, поднял факел повыше, прищурился. Действительно — овца. Довольно далеко. Каким-то образом забрела в пустыню. Цзинь Суаньцзы выругался: — Тупая скотина! В пустыню попёрлась песок жрать, как будто от этого разжиреешь. Выматерившись, он с факелом поспешил в пустыню, с трудом бредя по песку, то увязая, то обретая под ногами твёрдую почву. Местность на границе пустыни и пастбища, из-за особенностей расположения, сильно разниться: где-то твёрдая земля с наносом тонкого песчаного слоя, а где-то сразу за пастбищем — глубокие пески. По словам учёных, это из-за разницы в геотермальной активности. Тесть же считал, что песок на твёрдой земле — это степь постепенно побеждает пустыню. Конечно, его не переубедить в обратном, да Цзинь и вовсе не собирался переубеждать. Ковыляя, он добрался до места, где находилась овца. И тут внезапная странность — овца-то, похоже, не его. Слишком тощая, практически кожа да кости. Белоснежная шерсть в свете огня прямо загляденье, но телосложение чересчур худое. Цзинь уже приблизился к овце почти на метр, но та никак не реагировала. Говорят, овцы чуткие, но эта, однако, будто отупела. Цзинь Суаньцзы пнул её, пытаясь разбудить, но нога угодила во что-то твёрдое — похоже, кость. Странно, почему нет ни малейшего ощущения плоти? Он быстро шагнул вперёд, наклонился посмотреть, и мгновенно по спине пробежали мурашки. Все четыре копыта овцы завязли в песке, а мясо под кожей словно вчистую выедено, осталась лишь натянутая на кости шкура. При этом, прямо напротив — овечья морда, с которой свисала кожа. В свете огня она выглядела особенно жутко. Цзинь вздрогнул от испуга. Как овца стала такой? Тут он заметил в ухе овцы железное кольцо — разве это не их собственная метка? Неужели раньше тоже терялись овцы? Цзинь Суаньцзы почувствовал жуть, и только вознамерился уйти, как вдруг услышал шуршащие звуки. Одновременно он заметил, что саксаул на земле словно задвигался, будто собираясь вылезти из почвы. Цзинь испуганно попятился, вспомнились недавние слова тестя. К тому же в кромешной тьме пустыни он был один-одинёшенек. Поэтому смалодушничав, развернулся и побежал. Пять овец на краю луга тоже, словно испугавшись чего-то, с блеянием рванули в разные стороны. Цзинь Суаньцзы, боясь, что овцы разбегутся, заорал во всё горло: — Скотина, угомонись! Овцы, конечно, не послушались, и вскоре удрали так далеко, что их след простыл. Цзинь в сердцах топнул ногой. В Пекине он заработал неплохое состояние и не особо беспокоился об этих овцах, однако для тестя иначе — в них весь смысл его жизни, а потеряв до кучи ещё пять овец, он наверняка взбеленится. Цзинь терзался сожалением, и вдруг услышал пронзительный крик — блеяние овцы, будто её кто-то заживо грыз. Жутко пугающий звук. Когда овца успела очутиться за его спиной? Он поспешно обернулся и увидел: одна из овец неизвестно когда забежала на песок и её ноги будто чем-то стреножены. Они крепко увязли, без возможности вырваться, в то время как тело яростно извивалось. В то же время песок внезапно выгнулся линией, словно под ним что-то ползло. Одновременно с этим овца, издав жуткое блеяние, мягко упала на землю. У Цзинь Суаньцзы волосы встали дыбом. Кожа на овце внезапно обмякла — один в один как у той, которую он обнаружил ранее. Что же, в конце концов, под песком? Когда на лбу Цзинь Суаньцзы выступил пот, тонкие борозды в песке внезапно двинулись к нему, подбираясь всё ближе и ближе. Только тогда Цзинь осознал, что ногами всё ещё на песке. Он бросился бежать к траве. Борозды достигли зоны травы и сразу исчезли. Песок снова стал ровным, будто ничего и не случилось. Дойдя до этого места в рассказе, Цзинь Суаньцзы, глядя на нас двоих, сказал: — В тот момент я подумал: неужели легенда о Худе правдива? Толстяк немедленно выругался: — Разгар ночи. Полагал, что поведаешь легенду о Пастухе и Ткачихе, а в итоге сплошная чертовщина и нечисть. Ты что, специально нашего малыша У вознамерился напугать? Цзинь Суаньцзы, двигаясь впереди нас, ответил: — По-моему, младший У слушает с большим интересом. Это ты испугался, Жирдяй. Столько лет не виделись, а всё такой же — откормленный и трусливый. Я нашёл эти слова любопытными, ведь я никогда не считал Толстяка трусливым, и невольно спросил: — Что, этот Жирдяй раньше был трусом? Толстяк, услышав это, тут же разволновался: — Наивняш, ты чего подпеваешь этому психованному Златовласому Рыкуну? Я, твой господин Толстяк, могу феникса в небесах поймать, в море дракона пленить. Упыри, завидев меня, величают уважаемым... Толстяк ещё не договорил, как Цзинь пренебрежительно рассмеялся, заявив: — Младший У, ты слишком молод. Когда Толстяк был в твоём возрасте, он тогда только начал ворошить курганы. Видел бы, каким трусливым он был! Чёрт возьми, я тебе расскажу, в то время мы... Услышав, что его старые секреты вот-вот выплывут наружу, Толстяк быстро погнал верблюда вперёд и, сидя на нём, пнул Цзиня ногой, ругаясь: — Златовласый Рыкун, да угомонись ты! У кого не было периода трусости? Будешь дальше молоть чушь, я раскрою все твои старые грязные делишки. Всё выложу как на духу. Думаешь, только ты истории травить умеешь? Да я тебя за пояс заткну! Я видел, что Толстяк действительно рассвирепел. Опять же это было и любопытно, и смешно одновременно, и я сказал Цзиню: — Давай прекратим. О трусливых подвигах этого Толстяка поболтаем на досуге наедине.　　 Услышав это, Цзинь Суаньцзы оскалил свои белые зубы и сказал: — Ладно, как-нибудь угощу тебя настоящим жареным бараном на вертеле. Поболтаем за едой. Толстяк, рядом от злости не знал, что делать. Психанув, он пнул наших верблюдов. Они испугались и со всей мочи галопируя всеми четырьмя конечностями бешено помчались по пустыне. Цзинь Суаньцзы быстро приструнил своего, а вот я чуть кишки не выблевал — едва научился ездить, а тут такое. Цзинь, понукая, догнал меня и показал, как успокоить верблюда. Только через долгое время мне удалось справиться. Мы поочерёдно подвергали Толстяка моральному порицанию, и он не выдержал, извинился, и лишь тогда инцидент замялся. Услышав рассказ Цзиня, я внезапно почувствовал, что это путешествие по пустыне может оказаться не слишком гладким и невольно посмотрел на песок под ногами — сплошная чернота, и едва различим в слабом свете фонарика, а дальше по курсу — кромешный мрак. Затем мы продолжили путь, болтая и шутя, верхом на верблюдах. Всю ночь дул ветер; сначала мы ещё отряхивали песчинки с одежды, но потом стало лень обращать на них внимание. Когда мы уже проехали в темноте почти четыре часа и перевалили за песчаную дюну, вдали показался оранжево-жёлтый огонь. ____________________________________________