Глава 5 — Глава 5

Глава 5. Встречная полоса Каждый день в авариях гибнут сотни людей. Статистика — сухая и безжалостная стерва. Мы слышим её в утренних новостях, пока намазываем масло на тост: «Лобовое столкновение на трассе М-4», «Водитель не справился с управлением», «Трое погибших». Мы качаем головой, допиваем кофе и выходим из дома, уверенные, что мы-то умеем водить. Что мы — в капсуле безопасности. Я тоже так думала. Пока фары встречного грузовика не превратили мой мир в ослепительно-белую вспышку. Я ждала боли. Ждала запаха гари, вкуса собственной крови, воя сирен. Ждала темноты или света в конце туннеля. Но вместо этого я почувствовала запах хлорки. Я открыла глаза. Надо мной был не искореженный металл моего «Соляриса» и не больничная палата. Надо мной нависал грязно-серой бетонный потолок с гудящими лампами. Я лежала на холодном линолеуме. Тело ломило, но это была не та боль, когда ломаются кости. Это была тупая, ноющая усталость, будто меня пропустили через мясорубку и собрали заново, забыв пару винтиков. Я села. Руки дрожали. Я посмотрела на них — маникюр был цел. Я была одета в то же бежевое пальто, в котором ехала на педсовет. — Где я? — мой голос прозвучал глухо, словно вата забила уши. Вокруг меня поднимались другие. Их было много. Десятки людей. Мужчина в окровавленной майке-алкоголичке озирался с видом безумца. Девушка-подросток в наушниках, которые всё еще висели на шее, теребила край куртки. Женщина с размазанной по лицу губной помадой. Мы все выглядели так, будто только что вышли из машин. Кто-то держался за ребра, кто-то потирал шею — типичный хлыстовой удар при резком торможении. — Спокойно, — прошептала я сама себе. Профессиональная привычка. Я школьный психолог. Моя работа — гасить панику, даже если рушится мир. — Дыши, Лена. Оцени обстановку. Я подняла глаза и увидела их. В дальнем углу огромного пустого зала стояла группа людей. Шестеро. Они отличались от нас. Они не выглядели растерянными. Огромный мужчина в мятом, грязном пиджаке, похожий на разъяренного бульдога. Рядом с ним — парень с цепким, колючим взглядом, крутящий в руках какой-то старый телефон. Женщина с неестественно прямой спиной, словно проглотила лом. И женщина в хиджабе, прижимающая к себе мальчика. На их шеях висели бирки. Я рефлекторно схватилась за свою шею. Пальцы нащупали грубый шнурок. Я вытянула пластиковый прямоугольник. No. 112. — Добро пожаловать, партия «Авто», — голос, идущий из стен, заставил всех вздрогнуть. Он был стерильным, как скальпель. — Авиа-сектор завершил фильтрацию. Начинаем разгрузку дорожного трафика. — Какого трафика? — взвизгнул мужик в майке. — Я ехал за хлебом! Где моя машина?! Толпа загомонила. Началась паника — та самая, неуправляемая, которую я видела у детей во время пожарной тревоги. Но те шестеро в углу даже не шелохнулись. Парень с телефоном что-то сказал здоровяку, и тот лишь кивнул. Вдруг раздался лязг. Мы обернулись к стене. Ржавая лента транспортера, тянувшаяся через весь зал, дернулась и поползла. Я ожидала увидеть чемоданы. Обычные, серые, пыльные чемоданы из багажника. Но Место, видимо, обладало извращенным чувством юмора. Из черного провала стены начали выплывать саквояжи. Яркие. Кислотные. Неоново-розовые, ядовито-зеленые, солнечно-желтые. Они выглядели как игрушки. Это были веселые разноцветные сундучки, идеально гладкие, глянцевые, словно леденцы. Они создавали чудовищный контраст с серыми стенами и нашими серыми от ужаса лицами. Гул толпы нарастал, но тут стены завибрировали. Звук был таким плотным, что казалось, он резонирует прямо в зубах. — Тишина, — скомандовал Голос. На этот раз он звучал иначе, чем тот механический тембр, что приветствовал нас минуту назад. Теперь это был голос навигатора, который завел вас в тупик, но продолжает вежливо настаивать на маршруте. Спокойный, синтетический баритон. — Добро пожаловать в Жилой Комплекс, партия «Трасса». Ваши транспортные средства утилизированы. Ваши маршруты аннулированы. Здесь нет конечной точки, есть только цикл «День — Ночь». Люди вокруг меня затихли. Кто-то всхлипывал, зажимая рот ладонью. — Внимательно прослушайте протокол заселения, — продолжили стены. — Нарушение протокола карается выселением. Выселение равно смерти. Я напряглась, ловя каждое слово. Как психолог, я знала: в стрессовой ситуации мозг отсекает сложные конструкции. Нужны простые инструкции. И Дом это знал. — Правило Первое: Багаж — это ключ. На ленте перед вами находятся ваши личные вещи, извлеченные из памяти в момент столкновения. Внешняя оболочка унифицирована для удобства сортировки. Внутри — один предмет-якорь. — Правило Второе: Идентификация. Один претендент берет один кейс и заходит в Комнату Досмотра. Дверь блокируется. Система покажет вам проекцию воспоминаний владельца кейса. Ваша задача — за 5 минут найти хозяина вещей среди присутствующих в зале. — Правило Третье: Пара. Если владелец определен верно — открывается жилой модуль. Вы и владелец багажа заселяетесь вместе. Вы получаете убежище на одну ночь. Если багаж определен неправильно пара автоматически выселяется. — Правило Четвертое: Санитарный Час. С заходом солнца двери Комплекса блокируются. Те, кто не успел получить квартиру, остаются в Холле или вытесняются на Улицу. Ночная фаза на Улице несовместима с биологической жизнью. Лента с ядовито-яркими саквояжами дернулась и поползла быстрее, издавая противный скрежет. — У вас сто шесть человек. — бесстрастно подытожил Голос. — Время первой попытки пошло. — Это бред... — прошептал мужчина в майке рядом со мной. — Какой досмотр? Какие проекции? Я хочу позвонить адвокату! Вдруг со стороны «старичков» раздался голос. Говорил тот самый парень с телефоном. Он не кричал, но его спокойный, чуть хриплый голос разрезал панику лучше любого крика. — Адвокатов здесь нет, мужик, — сказал он — И полиции нет. Есть только стены и то, что за ними. Он кивнул на огромное панорамное окно, за которым клубился серый туман. — Дом не шутит, — продолжил он. — Вчера нас была сотня. Выжили мы шестеро. Хотите повторить наш рекорд — стойте и нойте. Хотите жить — идите к ленте. Я посмотрела на него. В его словах была манипуляция, но базовая. Он провоцировал действие. Он хотел, чтобы конвейер заработал. Зачем? Я перевела взгляд на огромного немца рядом с ним. Тот смотрел на разноцветные чемоданчики, и его ноздри раздувались. И тут меня осенило. Страшная догадка пронзила мозг, заставив забыть о боли в теле. Им нужна еда и вода, санузел. Вчера они, возможно, не успели поесть. Или еда досталась не всем. Они ждут, когда мы начнем открывать кейсы. Потому что в наших «якорях» может быть не только белье или документы. Там могут быть недоеденные сэндвичи с заправки, шоколадки из бардачка, бутылки с водой. Мы для них не люди. Мы — курьеры, которые просто еще не распаковали заказ. — Кто первый? — спросил голос из стен, и в его тоне мне послышалась издевка. Никто не двигался. Страх ошибки парализовал толпу. «Если я ошибусь — я умру. Если я не пойду — я умру вечером». Типичный конфликт избегания. Нужно было разорвать круг. Я сделала шаг вперед. Не потому что была храброй. А потому что знала: чем дольше мы ждем, тем меньше шансов. — Я пойду, — сказала я громко, стараясь, чтобы голос не дрожал. Поправила воротник пальто, скрывая бирку №112, и подошла к ленте. Передо мной проплыл ярко-розовый саквояж, похожий на чемоданчик Барби. «Господи, пусть там будет что-то понятное, — взмолилась я про себя. — Учебник физики, гаечный ключ, ингалятор. Только не чья-то больная фантазия». Я протянула руку и схватила розовую ручку. Холод пластика обжег ладонь. Дверь Комнаты Досмотра с шипением отъехала в сторону, приглашая меня в неизвестность. Я оглянулась на «старичков». Парень с телефоном подмигнул мне. — Удачи, психолог, — одними губами произнес он. Откуда он знает?.. Ах да. Мой бейдж. Я так и не сняла его с пальто. «Елена Викторовна. Школьный психолог». Я шагнула внутрь. Стены дрогнули. Бетон поплыл, меняя текстуру. В нос ударил густой, приторно-сладкий запах лилий и сырой земли. Запах, который ни с чем не спутаешь. Я оказалась в магазине. Но здесь не продавали хлеб или айфоны. Вдоль стен стояли венки. Огромные, помпезные, из искусственных роз и хвои. На полках, как трофеи, блестели урны для праха — мраморные, бронзовые, деревянные. С потолка свисали черные траурные ленты с золотым тиснением: «Любимому мужу», «От скорбящих коллег», «Вечная память». Это было бюро ритуальных услуг.   Розовый саквояж был битком набит косметикой. Десятки палеток, кистей из натурального ворса, баночки с тональными основами дорогих брендов. «Бьюти-блогер?» — мелькнула первая мысль. — «Визажист, который ехал на свадьбу?» Я взяла в руки баночку с кремом. На этикетке не было названия бренда. Была медицинская наклейка: «Воск реконструкционный. Оттенок: слоновая кость». Рядом лежала странная коробочка. Я открыла её. Внутри лежали пластиковые колпачки с шипами. Я знала, что это. Я видела такие в фильмах про криминалистику. Это были ай-кэпы. Их вставляют под веки покойникам, чтобы глаза не открывались и не проваливались, когда мышцы расслабляются. Я копнула глубже. Клей для биологических тканей. Проволока для фиксации нижней челюсти (чтобы рот не открывался в гробу). Набор игл такой толщины, что живой человек заорал бы от одного их вида. И флакон духов с сильной, резкой отдушкой лаванды — чтобы перебить запах формалина. Это была не косметика для живых. Это был набор танатопрактика. Посмертного визажиста. Того, кто делает трупы «красивыми» для прощания. Я повернулась к стене, где горел огромный сенсорный экран на нем сто шесть фотографий. Лица тех, кто сейчас ждал снаружи. Дом сделал эти снимки в момент нашего прибытия. Это была галерея шока. Я начала сканировать ряды. Как психолог, я привыкла читать по лицам эмоции. Гематомы, размазанная тушь, перекошенные от крика рты, расширенные зрачки. Люди на этих фото выглядели живыми, потому что живым свойственно выглядеть отвратительно в момент катастрофы. У них была вегетативная реакция: покраснение, бледность, пот. Мне нужно было найти хозяйку «розового набора смерти». Я искала лицо, которое выбивается из общей картины. И я нашла его в четвертом ряду. Номер 144. Девушка с ярко-розовыми прядями, выбивающимися из хвоста. Но не цвет волос стал ключом. Это было бы слишком просто. Я приблизила её фото. Среди сотни потных, грязных, заплаканных лиц её лицо казалось... фарфоровым. Абсолютно ровный, матовый тон кожи. Ни пятнышка, ни красноты, ни лопнувших капилляров, которые неизбежны при стрессе. — Ты не покраснела, — прошептала я, разглядывая текстуру её кожи на экране. — И ты не побледнела. Я перевела взгляд на открытый кейс. На баночку с густым тональным кремом. Это был не просто макияж. Это был грим. Плотный, перекрывающий, восковой. Живые женщины так не красятся, выходя в магазин. Так красят тех, у кого кожа уже потеряла цвет. Она перенесла свою работу на себя. Она «забальзамировала» свое лицо еще при жизни. Слой штукатурки был таким плотным, что скрывал любую микромимику. Уголки глаз не дрожали, носогубные складки были забиты тоном. Это было лицо-маска. Лицо-памятник. Пока другие позволяли себе быть уродливыми в горе, она держала фасад. Потому что для танатопрактика нет ничего страшнее, чем выглядеть «непрезентабельно». Её профессиональная деформация — это страх перед естественностью, которая напоминает ей о разложении. — Ты боишься не смерти, — сказала я безмолвному портрету. — Ты боишься выглядеть «плохо». Времени оставалось мало. Я не стала ничего объявлять. Здесь не было микрофона, чтобы красоваться перед толпой. Здесь был только сухой расчет. Я протянула палец и твердо нажала на сенсор. No. 144. Экран мигнул зеленым. — Владелец идентифицирован. Замки двери щелкнули, открывая доступ в коридор. Через секунду в проеме появилась она. Вживую она выглядела еще более неестественно. Розовые волосы, запах формалина, смешанный с тяжелыми лавандовыми духами, и это лицо... Она вошла, цокая тяжелыми ботинками по полу. Остановилась напротив меня и прищурилась. Её взгляд скользнул по моему лицу — не в глаза, а по коже. — Тебе бы корректор, как в третьем ящике... Я захлопнула розовый кейс. — Если ты подойдешь ко мне со своими кисточками, пока я сплю, — тихо сказала я, глядя ей прямо в её идеальные, нарисованные глаза, — я применю к тебе принудительную изоляцию. Она усмехнулась. Её лицо при этом почти не двигалось под слоем грима, как у красивой куклы. — Договорились. Ты лечишь им мозги, пока они ноют. А я делаю их красивыми, когда они затыкаются. Мы сработаемся. Дверь за ней закрылась, отрезая нас от воплей в зале. Мы остались вдвоем. Психолог и Танатопрактик. Две женщины, которые знают о людях слишком много. Мы сидели в тишине. Моя соседка (Номер 144) деловито перебирала свой жуткий инвентарь, раскладывая иглы по размеру на крышке гроба, который заменял нам стол. Я старалась не смотреть на это, гипнотизируя взглядом стену. Внезапно в тяжелую металлическую дверь постучали. Не истеричные удары паникующих соседей. Тук-тук-тук. Стук был аккуратным, ритмичным, почти музыкальным. Так стучат в дверь кабинета, когда приходят с визитом вежливости, а не за спасением. Я переглянулась с Танатопрактиком. Она закатила глаза, но кивнула мне на дверь. — Кто? — Служба доставки хорошего настроения и, надеюсь, ужина, — раздался приглушенный, спокойный мужской голос. Я узнала его. Это был тот самый «старичок» из первой партии. Я отодвинула засов. На пороге стоял №5. Он выглядел на удивление бодро для человека, запертого в аду. Пиджак расстегнут, руки в карманах, на лице — легкая, чуть кривоватая улыбка. За его спиной, в полумраке коридора, стояла та самая миниатюрная японка. Она была неподвижна, как тень. — Позвольте нарушить ваш траур, дамы, — он сделал шаг вперед, не дожидаясь приглашения. Он медленно поднял руки ладонями вперед. — Спокойно, психолог. Я с миром. — Кто вы? — спросила я — Алекс, — представился он, кивнув на свою бирку с номером 5. Здесь — ваш сосед и, надеюсь, союзник. Он чуть сместился в сторону, открывая вид на свою спутницу. — А это мой партнер по выживанию. Девушка не сделала ни шага, ни поклона. Она просто подняла перед собой смартфон с разбитым углом. На экране крупными черными буквами горело имя: ЮКИ А ниже, мелким шрифтом, робот-переводчик добавил вслух, безжизненным женским голосом: — Мы не опасны. Мы ищем ресурсы. — Позвольте войти, дамы, — он галантно поклонился, переступая порог без приглашения. — Судя по запаху, у вас тут самый элитный салон на этаже. Я подумал, может быть, у вас найдется еда? И чай. Очень хочется горячего чая. Моя соседка фыркнула, сидя на крышке гроба и болтая ногами. — Чай? — переспросила она, скептически оглядывая гостя. — Ты ошибся дверью, красавчик. У нас тут морг, а не кафетерий. Из напитков только формалин и спирт для протирки инструментов. — А из еды — воск и пластик, — добавила я, вставая так, чтобы перекрыть ему доступ вглубь комнаты. — Мы не столовая. Алекс не смутился. Он прошел в центр комнаты, с интересом разглядывая венки и траурные ленты, свисающие с потолка. — Ну, зачем же так категорично? — протянул он. — Запах говорит об обратном. Он подошел к огромной корзине, стоящей у стены. Это была композиция для похорон высшего разряда: белые лилии, гвоздики и папоротник. В отличие от пластиковых венков, эти цветы, созданные памятью хозяйки, были живыми. Свежими. Влажными от росы. Алекс протянул руку и сорвал крупный бутон белой гвоздики. — Еды и чая нет? — переспросил он, вертя цветок в пальцах. — А это что? Мы с соседкой уставились на него. — Это... — начала она, нахмурившись. — Это поминальный венок. — Это клетчатка, — поправил Алекс. Он спокойно, не моргнув глазом, откусил лепестки гвоздики и начал жевать. У меня отвисла челюсть. — Ты... ты серьезно? — выдохнула я. — Ты собираешься жрать цветы с могилы? — Гвоздики съедобны, — невозмутимо ответил он, проглатывая пережеванную массу. — Вкус немного пряный, напоминает гвоздику-специю. Лилии есть не буду, там пыльца горчит, а вот лепестки роз... — он кивнул на соседний букет, — ...вполне сойдут за десерт. Витамин С, между прочим. Он сорвал еще одну гвоздику и протянул её мне, как кавалер даме. — Угощайтесь, психолог. В нашем положении выбирать не приходится. Салат «Вечная память». В этот момент его спутница, Юки, которая всё это время стояла у порога, вдруг шагнула внутрь. Она не смотрела ни на цветы, ни на нас. Её взгляд был расфокусирован, она прислушивалась к чему-то, чего мы не слышали. Она подняла свой смартфон и быстро напечатала текст. Механический голос робота прорезал тишину, пахнущую лилиями: — Я иду наверх. Алекс перестал жевать. — Куда? — он обернулся к ней. Юки показала на потолок. — Второй этаж, — озвучил телефон. — Мне нужно осмотреть его. Там... звук. — Юки, — голос Алекса стал серьезным. — Там темно. И там могут быть «Чемоданные». Мы договорились держаться вместе. Она лишь отрицательно покачала головой. Её лицо было спокойным, отрешенным. — Здесь безопасно. Ешьте цветы, — набрала она. — Я быстро. Мне нужно проверить структуру. Не дожидаясь ответа, она развернулась и бесшумно, как призрак, выскользнула в коридор. — Эй! — крикнул Алекс, дернувшись за ней. Но она уже растворилась в тенях коридора, направляясь к лестнице. Алекс выругался сквозь зубы и посмотрел на надкусанную гвоздику в своей руке. — Чокнутая, — буркнул он, но в его голосе слышалась тревога. — Ладно. Оставим её. Она странная, может, её монстры за свою примут. Он повернулся к нам и снова нацепил свою маску галантного негодяя. — Итак, дамы. Не желаете ли разделить трапезу? У вас тут отличный выбор роз. А кипяток... — он оглядел ритуальный зал. — Уверен, мы что-нибудь придумаем. В конце концов, мы живы, а это уже повод для маленького торжества.