Глава 6 — Глава 6

Глава 6. Ноша — Торжества? — переспросила я, глядя на то, как Алекс деловито ощипывает бутон розы, складывая лепестки в карман пиджака. — Мы в похоронном бюро, Алекс. Здесь отмечают только конец, а не начало. — Это вопрос перспективы, Елена, — подмигнул он. — Для кого-то конец, а для червей — шведский стол. Мы сейчас где-то посередине. Кстати, хозяйка... — он повернулся к девушке с розовыми волосами. — Как мне к вам обращаться? «Ваше Мертвейшество»? Или у вас есть имя? Девушка (№144) спрыгнула с гроба. Тяжелые ботинки гулко ударили о кафель. — Кира, — бросила она. — И если ты собираешься заваривать чай, то воду бери в кулере для клиентов. Вон там, за ширмой. А кипятильника у меня нет. — У тебя есть воскоплав, — Алекс указал на прибор на столике, в котором плавилась вязкая масса. — Если вылить воск и помыть чашу... Температуры хватит? Кира криво ухмыльнулась. Кажется, варварская изобретательность ей понравилась. — Сотня градусов. Хватит. Но отмывать будешь сам. Спирт в шкафу. Следующие десять минут я наблюдала за сюрреалистичной картиной. Варвар и Танатопрактик готовили ужин. Алекс вылил расплавленный воск в урну для праха («Какая ирония», — заметил он), протер металлическую чашу спиртом и налил туда воду из кулера. Включил прибор на максимум. Вскоре вода зашипела. Кира, проявив неожиданное гостеприимство, достала из ящиков чистые металлические лотки — те самые, в которые обычно кладут инструменты или органы. — Стерильно, — заверила она, протягивая мне лоток вместо чашки. Мы сели вокруг «стола» — полированной крышки дорогого дубового гроба. В центре, в чаше воскоплава, плавали лепестки белых роз, отдавая кипятку свой аромат. Запахло не чаем, а горячим парфюмом. — Розовая вода, — прокомментировал Алекс, разливая варево по лоткам. — Успокаивает нервы, улучшает пищеварение. Ну, будем. За знакомство. Я сделала глоток. Жидкость была горячей, с приторным цветочным привкусом и ноткой спирта, который не до конца испарился со стенок. Гадость редкостная. Но тепло разлилось по желудку, и спазм голода немного отпустил. Я взяла протянутую Алексом гвоздику. Откусила лепесток. Горько, пряно, волокнисто. Я жевала цветы с кладбища, запивая их водой из-под воска, в компании мужика и маньячки-эстета. «Если я выберусь отсюда, — подумала я, — мне самой понадобится терапия. Года на три». POV Алекс Мы допили розовую воду. Горечь гвоздик вязала рот, но тепло немного уняло дрожь в руках. Я посмотрел на часы. Юки не было уже двадцать минут. — Юки там делать нечего столько времени, — сказал я, вставая из-за крышки гроба. — Сядь, — лениво бросила Кира, ковыряя иглой в воске. — Твоя немая подружка взрослая девочка. Может, она нашла туалет. Или выход. — Здесь нет выхода, — тихо сказала Елена. Она сидела, обхватив плечи руками, и смотрела на венки. — Я чувствую это. Это место... оно закупорено. Как банка с пауками. — Выход есть всегда, — возразил я, проверяя нож в кармане. — Просто иногда он там, где вход. Я вышел в коридор. Лестница на второй этаж терялась в полумраке. Ступени были бетонными, без перил, покрытыми строительной пылью. Я поднимался медленно, стараясь не шуметь. Нож в моей руке казался бесполезной зубочисткой против того, что могло здесь обитать. На втором этаже не было дверей квартир. Не было номеров. Это был технический уровень. Голые бетонные балки, свисающие провода и сквозняк. Сквозняк? Я почувствовал, как по ногам тянет холодом и сыростью. Запах Улицы — гудрон, гниль и туман. В конце длинного коридора виднелся прямоугольник серого света. Дверь на пожарную лестницу была распахнута настежь. — Юки! — позвал я шепотом. Тишина. Я ускорил шаг, переходя на бег. Сердце колотилось в горле. Она не могла выйти туда. Там, снаружи, смерть. Даже днем там небезопасно. А главное — там нечего искать. Я вылетел на открытую площадку — ржавый балкон, нависающий над бесконечным лабиринтом багажных гор, внизу бродили «Чемоданные». — Юки! На балконе было пусто. Я подбежал к краю, готовый увидеть её тело внизу, распластанное на асфальте среди куч чемоданов. Но внизу никого не было. Только серые, копошащиеся в мусоре фигуры монстров. Они бродили вяло, как сонные мухи, перетаскивая свои тяжести. Я перевел взгляд обратно на бетонную плиту под ногами. Рядом лежал её смартфон. И больше ничего. Ни записки. Ни следов борьбы. Я поднял телефон. Он был еще теплым. Экран мигнул, и приложение-переводчик, которое она, видимо, запустила перед тем, как... сделать это, выдало последнюю фразу. Но не голосом. Текстом. «Здесь нет веса. Прощай, Алекс-сан». Я тупо смотрел вперед. Самоубийство? Я снова посмотрел вниз. Высота — этажей пять. Внизу — бетон и груды железа. Если бы она упала, я бы увидел тело. Я бы увидел пятно крови. Или монстры уже сбежались бы к свежему мясу. Но монстры... Я прищурился. Прямо под балконом, внизу, проходил один из «Чемоданных». Огромная тварь с горбом из сросшихся рюкзаков. Он остановился. Поднял свою безликую голову вверх. Он словно принюхивался. Но он не смотрел на асфальт, где должно было лежать тело. Он смотрел... сквозь. Он покрутился на месте, издав разочарованный вой, и побрел дальше, волоча свою ношу. Её там не было. Я поднял глаза. Над Домом висело свинцовое, бетонное небо. Но прямо напротив балкона, в этой монолитной плите, виднелась странная рябь. Будто кто-то бросил камень в отражение неба в луже. Там, в вышине, туман был светлее. Чище. И тут меня накрыло осознание. Такое острое, что я пошатнулся. Она оставила всё. Она оставила кота (свою привязанность к прошлому и вину) в комнате 18. Она оставила телефон (свой голос и связь с нами) здесь. У неё не было багажа. У неё не было даже кейса — она была лишь «плюс один» к моему номеру. Она вышла на этот балкон абсолютно пустой. Я вспомнил слова Голоса: «Нарушение протокола карается выселением. Выселение равно смерти». Но что, если мы поняли всё неправильно? Что, если этот Дом — не убежище? Я посмотрел на сгорбленные фигуры внизу. Они тащили свои баулы, свои сейфы, свои тюки. Они рычали на каждого, кто приближался. Они убивали, чтобы сохранить своё. Они были тяжелыми. Гравитация этого места работала на вес души. Чем больше ты тащишь, тем сильнее тебя прижимает к земле, к асфальту, к монстрам. Монстры — это те, кто набрал столько багажа, что больше не может выпрямиться. А Юки... Она стала легче воздуха. Она не упала. Она ушла вверх. Я сжал в руке её телефон. Он был бесполезен, но я не мог его выбросить. Я сунул его в карман, где уже лежал мой нож — мой грех, моя улика, мой багаж. Тяжесть керамического лезвия вдруг показалась мне невыносимой. Оно тянуло карман вниз, как гиря. — Ты не умерла, — прошептал я ветру. — Ты прошла таможню. Я стоял на краю, глядя в серую пустоту, где исчезла маленькая японка. Это место — Таможня Души. Мы все здесь контрабандисты. Мы пытаемся протащить через границу смерти свои страхи, свои обиды, свои «Самсониты» с грязным бельем. Мы строим из них стены квартир, баррикадируемся в своих воспоминаниях, едим цветы с собственных могил, лишь бы не отпускать то, что делает нас нами. А нужно было просто разжать руки. Я посмотрел вниз, на свои руки. Пальцы судорожно сжимали перила, воздух, телефон. Я не мог. Я был вором. Моя суть — брать и удерживать. Я не умел отпускать. Мой кейс всё еще крутился в системе, и я знал, что буду драться за него, когда он выедет. — Дурак, — сказал я себе. — Какой же ты дурак. Я отступил от края. Снизу донесся голодный вой. Юки спаслась. А я остался в тюрьме, которую сам себе привез в багажном отделении. Я развернулся и пошел обратно к лестнице. Внизу меня ждали психолог и гробовщица. Ждали новости. Я скажу им, что она исчезла. Спускаясь в темноту коридора, я чувствовал, как стены Дома сжимаются, довольные тем, что я остался. Клиент не прошел контроль. Клиент остается на досмотр.   Я вернулся в комнату 144. Дверь была не заперта — засов отодвинут, как я и оставил. Внутри всё так же пахло лилиями и воском, но теперь этот запах казался мне не тошнотворным, а... прощальным. Елена и Кира сидели там же, у гроба. Они замолчали, как только я переступил порог. Увидели моё лицо — и вопросы застряли у них в горле. Я прошел к нашему импровизированному столу. Молча положил на полированную крышку смартфон Юки с разбитым экраном. — Где она? — тихо спросила Елена. В её голосе дрожала надежда услышать ложь. — Она нашла выход? — Нашла, — сказал я. — Но не тот, который мы искали. Я сел на край гроба, чувствуя, как дерево холодит бедро. Мне нужно было, чтобы они услышали меня. Не просто послушали, а услышали. — Она спрыгнула, но не упала, Лена. Она ушла вверх. Кира хмыкнула, стряхивая пепел с несуществующей сигареты (привычка, видимо). — Вверх? У нас тут бетонная плита вместо неба, Алекс. Или у тебя тоже начались галлюцинации от голода? — У неё не было багажа, — жестко перебил я. — Она оставила всё. Кота — здесь, сына дома. Она стала легче этого места. И гравитация Дома её отпустила. Я обвел взглядом комнату: венки, инструменты, урны. — Вы всё еще не поняли? Я сунул руку в карман. Пальцы сомкнулись на рукояти керамического ножа. Мой талисман. Моя защита. Моя статья. Я вытащил его и с стуком положил на крышку гроба, рядом с телефоном. — Мы не выжили в катастрофе. Тишина стала вязкой. Елена побледнела, её губы задрожали. — Не говори так... — прошептала она. — Мы дышим. У нас бьется сердце. Я чувствую боль... — Боль чувствуют и в аду, — отрезал я. — Послушайте меня! Те, кто был на трассе... Те, кто был в самолете... Никто не выжил. Мы все погибли в одну секунду. Я наклонился вперед, глядя им в глаза. — Этот Дом — не тюрьма. И не эксперимент инопланетян. Это Таможня. — Таможня? — переспросила Кира, перестав ухмыляться. — Таможня между мирами. Мы застряли здесь, потому что пытаемся протащить контрабанду. Я кивнул на розовый саквояж Киры, в углу. — Твой страх выглядеть плохо. Твоя одержимость масками. Ты тащишь это с собой в вечность. Посмотрел на Елену. — Твоя потребность контролировать, спасать, всё объяснять логикой. Это твой груз. — А ты? — огрызнулась Кира. — Ты у нас, значит, пророк? А сам-то что тащишь, "Алекс"? Я горько усмехнулся. — А я тащу самое тяжелое. Я глубоко вздохнул. Пришло время сорвать пластырь. — Я сказал вам, что меня зовут Алекс. Это правда, но не вся. В моем паспорте другая фамилия. А в базах Интерпола — третья. Я постучал пальцем по столу. — Мой кейс еще не выехал. Он крутится там, в системе. И я молюсь, чтобы он сгорел. Потому что если он выедет... вы увидите, кто я на самом деле. — И кто же? — Елена смотрела на меня с ужасом, но не отстранялась. — Вор, — сказал я. — Но я не краду телевизоры или кошельки. В моем багаже лежит ноутбук. Специальный, с усиленным шифрованием. Внешне — обычная рабочая машина. Но внутри... Я закрыл глаза, представляя этот черный матовый корпус, который сейчас едет по ржавой ленте где-то в недрах Дома. — На жестком диске — база данных, — продолжил я глухо. — «Мертвые души». Я покупал списки у коррумпированных чиновников, в больницах, в моргах. Списки одиноких стариков, которые умерли, и о которых некому заявить. Кира напряглась. Это была её территория. — Я создавал их цифровые двойники, — продолжил я исповедь. — Восстанавливал сим-карты, взламывал «Госуслуги», получал доступ к их пенсионным счетам, к их «гробовым» накоплениям. Я оформлял кредиты на покойников. Я продавал их квартиры, пока тела еще лежали в холодильниках таких, как у тебя, Кира. Я посмотрел на неё. В её глазах появилось отвращение. — На моем ноутбуке — программы, которые имитируют голоса мертвых для банковской биометрии. Там тысячи сканов паспортов людей, которые уже не могут возразить. Там — миллионы, украденные у тех, кому они уже не нужны, и у тех, кому они должны были достаться по наследству. — Ты мародер, — тихо сказала Кира. — Ты хуже мародера. Ты... цифровая гиена. — Да, — кивнул я. — И этот ноутбук — Моя жизнь. Моя гордость. И моя тюрьма. Я встал и подошел к ножу. — Я всю жизнь считал, что деньги не пахнут. Что мертвым всё равно. Но здесь... — я обвел руками комнату. — Здесь мертвые ходят по Улице и воют, потому что не могут отпустить свои чемоданы. Я думал, это монстры. А это мы. Через неделю, через месяц. Если не бросим багаж. Елена заплакала. Тихо, без истерики. Просто слезы текли по её лицу, смывая маску школьного психолога. — Значит, мы не вернемся? — спросила она по-детски. — К мужьям? К детям? — Нет, — твердо сказал я. — Мы уже ушли. Вопрос только в том, куда мы пойдем дальше. Вверх, как Юки? Или вниз, на асфальт, обрастать чемоданами и жрать новичков? В этот момент стены дрогнули. Гулкий, тяжелый удар колокола разнесся по всему Дому. Звук шел не из динамиков, а из самой структуры бетона. — Двенадцать пятьдесят — провозгласил Голос. На этот раз он звучал торжественно, как похоронный марш. — Начало второго круга распределения. Жильцы, не получившие багаж, приглашаются в Зону Выдачи. Я посмотрел на женщин. — Мой выход, — сказал я. — Сейчас выплюнет мой кейс. — Что ты будешь делать? — Кира смотрела на меня уже не как на врага, а как на пациента с терминальной стадией. — Я должен отказаться от него, — сказал я, чувствуя, как липкий страх ползет по спине. — Я должен выйти к ленте, увидеть его... и не взять. Это звучало просто. Но я знал, что это почти невозможно. Этот ноутбук был моим билетом в безбедную жизнь. Там были ключи к криптокошелькам на суммы, которые позволили бы мне купить остров. Там была моя безопасность. Моя власть. Мое эго. Отказ от него означал признание того, что всё, что я делал — пыль. Что я сам — пыль. — Пойдете со мной? — спросил я. — Здесь оставаться нельзя. Кира молча спрыгнула с гроба. Она подошла к своим полкам, взяла одну из баночек с воском... поколебалась секунду... и поставила обратно. — К черту, — сказала она. — Я и так красивая. Елена вытерла слезы. — Я пойду, — сказала она. — Я хочу увидеть... хочу увидеть, сможешь ли ты. Мы вышли в коридор. Керамический нож остался лежать на крышке гроба, рядом с телефоном Юки. Первый сброшенный балласт. В Зоне Выдачи снова собралась толпа. Среди них я увидел тех, кого знал. Немца. Русскую балерину. Немец (№4) выглядел ужасно. Его костюм был помят, лицо осунулось. Он стоял у ленты с видом человека, который готов убивать за зубную пасту. — Алекс! — окликнул он меня, увидев нашу троицу. — Где японка? — Уволилась, — бросил я, проходя мимо. Я встал прямо напротив черного провала в стене. Из черноты начали выезжать саквояжи: яркие, кислотные, розовые, салатовые, ядовито-желтые. Дом продолжал издеваться, упаковывая человеческие трагедии в обертку от леденцов. Люди подходили, хватали яркие коробки, шли в Комнату Досмотра. Кто-то кричал, кто-то плакал. Я ждал. Моего здесь быть не должно. Я был «лишним». Но вдруг лента издала натужный скрежет. Поток веселых разноцветных чемоданчиков прервался. Механизм словно поперхнулся чем-то тяжелым и инородным. Из темноты тоннеля, медленно и угрожающе, выплыл он. Мой кейс. Он выглядел как уродливый шрам на фоне яркого пластика. Это был тот самый серый, грубый металлический ящик из первой партии — партии «Авиа». Он был покрыт инеем и пылью, словно пролежал сутки в морозилке. Толпа затихла. Все видели: это «чужой» багаж. Багаж мертвеца из прошлого цикла. — Жилец номер 5, — прогремел Голос, и эхо ударилось о бетон. — Ваш багаж найден. Повторная выдача. У вас тридцать секунд. Я стоял, глядя на этот серый гроб. Я знал, что внутри. Дом не стал менять оболочку под «автомобилистов». Он, наоборот, подчеркнул моё отличие. Мои руки задрожали. Рефлекс вора, въевшийся в подкорку, орал: «Бери! Там всё! Там твоя жизнь, твои деньги, твоя власть над мертвыми!» Внутри этого серого ящика лежал тот самый черный карбоновый ноутбук. Моя «Книга Мертвых». Если я возьму его, я смогу взломать систему Дома? Может быть. А может, я просто снова стану тем, кем был — упырем, сосущим деньги из трупов. Немец (№4) дернулся в мою сторону. — Бери, идиот! Он уже был готов прыгнуть, если я откажусь. Я сделал шаг к ленте. Холод от ящика чувствовался даже на расстоянии. Я увидел свое отражение в мутном металле бока. Искаженное, серое лицо. — Десять секунд, — равнодушно отсчитал Голос. Я вспомнил Юки.Пустоту, которая дарит крылья. А потом вспомнил тысячи имен в файлах на моем диске. Имена тех, кому я не дал уйти. — Нет, — сказал я. Сначала тихо. Потом громче, перекрывая гул крови в ушах. — Нет! Я сжал кулаки и отступил назад. — Я отказываюсь. Это не мой багаж. Это мусор. Толпа ахнула. — Ты спятил?! — заорал Немец и бросился к ленте. — Я возьму! Он протянул руки к серому ящику. Но стоило его пальцам коснуться металла, как кейс... рассыпался. Он не взорвался. Он просто распался на миллионы серых пикселей, на прах, на цифровую пыль. Мой ноутбук, мои базы, мои украденные миллионы — всё превратилось в ничто прямо под руками жадного Немца. Он схватил лишь воздух и грязь. Меня шатнуло от внезапной, ошеломляющей легкости. Будто мне отрезали гнилую ногу, которая тянула меня вниз годами. — Внимание, — Голос изменился. Теперь в нем не было металла, только чистый, вибрирующий звук, похожий на гонг. — Претендент номер 5. Отказ принят. Контрабанда аннулирована. Статус: «Очищен». Стена за лентой транспортера — там, где должна была быть глухая переборка — дрогнула. Бетонные плиты бесшумно разъехались в стороны. За ними не было ни коридора, ни очередной комнаты досмотра. Там была Лестница. Простая винтовая лестница, уходящая вверх, в разрыв бетонного потолка. И оттуда, сверху, лился свет. Не электрический. Живой, теплый, золотистый свет, в котором танцевали пылинки. Пахнуло озоном и грозой — настоящей, очищающей грозой. — Доступ к Верхним Этажам открыт, — произнес Голос. Я обернулся к Елене и Кире. Они стояли, застыв, как соляные столбы. — Идемте, — хрипло сказал я. — Пока портал открыт. Бросайте всё. Кира посмотрела на свои руки, перепачканные воском. Потом на лестницу. Она медленно расстегнула пальто, под которым прятала карманы, набитые инструментами, и сбросила его на пол. — К черту, — выдохнула она. — Я и так красивая. Елена замешкалась, оглядываясь на толпу испуганных людей, на Немца, который стоял на коленях в куче пепла и выл от разочарования. — Лена! — крикнул я, уже стоя на первой ступени. — Ты им не поможешь, если останешься! Нельзя спасти утопающего, если ты сам камень! Она зажмурилась, судорожно вздохнула... и сорвала с шеи бейдж психолога. Он упал на линолеум. Она побежала к нам. Мы начали подъем. Свет становился ярче, слепил глаза, выжигая из памяти серые стены Лимба. Снизу донесся вой. Это выли монстры на Улице. Они чувствовали, что добыча уходит. Но их вой был бессильным. Гравитация больше не действовала на нас. Мы прошли таможню. Конец.