Глава 4 — Глава 4

Глава 4. Шум за стеной Ночь в Доме не наступала мгновенно. Она просачивалась сквозь щели, как черная плесень. Лампы в аквариуме, встроенном в стены нашей комнаты, сменили спектр. Вместо дневного голубого они налились густым, чернильным индиго. Рыбы-призраки — полупрозрачные, с фосфоресцирующими скелетами — начали двигаться быстрее, ударяясь о стекло. Тук... Тук... Я сидел на полу, прислонившись спиной к прохладному стеклу. Мой керамический нож лежал на колене. Юки сидела напротив. В темноте её лицо подсвечивалось только экраном смартфона. Она что-то печатала, стирала, снова печатала. В этот момент в коридоре, прямо за нашей дверью, раздались шаги. Тяжелые, шаркающие. Будто кто-то шел в ботинках, набитых свинцом или мокрым песком. Звук был влажным, хлюпающим. Шаги остановились прямо у порога квартиры 18. Мы замерли. Юки медленно подняла глаза от экрана. В них не было паники, только ледяная сосредоточенность. Она знала, что мы не одни. Кто-то по ту сторону двери прижался к листу металла. Я услышал тяжелое, хриплое дыхание. А потом в дверь тихонько поскреблись. Ногтем. Медленно, противно, сверху вниз. — Okaa-san? (Мама?) Голос был детский, тонкий, жалобный. Он прозвучал на японском. Юки вздрогнула. Её пальцы судорожно сжались на корпусе телефона, побелев в костяшках. — Okaa-san, akete... Kowai yo... (Мамочка, открой... Мне страшно...) — скулил голос за дверью. — Koko, kurai... Ojisan ga kowai...(Здесь темно. Дядя страшный...) Я напрягся, готовый удержать её, если она бросится к двери. Но она не сдвинулась с места. Вместо этого она начала быстро-быстро печатать. В тишине комнаты раздался механический, лишенный эмоций голос переводчика: — Это. Голос. Кенджи. Я посмотрел на неё. По её щекам текли слезы, но она сидела неподвижно, как фарфоровая кукла. Она не пыталась встать. Она понимала, что происходит. Я приложил палец к губам. — Это ложь, — тихо прошептал я. Она кивнула. Её пальцы снова застучали по экрану. Робот произнес: — Я знаю. Кенджи в Японии. С бабушкой. Это невозможно. За дверью, словно услышав голос переводчика, тварь сменила тактику. — Mama, doushite damatteru no? (Мама, почему ты молчишь?) — голос ребенка дрогнул, переходя в плач. — Hiza ga itai yo... Koronjatta... Yakusoku shita noni... (У меня коленка болит... Я упал... Ты же обещала...) Юки зажмурилась. Её плечи тряслись. Это была пытка. Тварь била в самые болезненные воспоминания. Она набрала текст, и телефон озвучил её мысли, создавая жуткий контраст между живой болью и синтетикой: — Оно читает память. Оно знает про колено. Она не была дурой. Она была матерью, которая понимала, что за дверью стоит не её сын, а смерть, надевшая его голос. Она боролась с желанием подойти, используя логику как якорь. — Не отвечай, — прошептал я. — Оно уйдет. За дверью наступила пауза. Монстр слушал. Он ждал скрипа пола, всхлипа, любого звука, который выдал бы нашу слабость. Но мы молчали. Юки выключила звук на телефоне и просто показала мне экран с набранным текстом: «Оно не уйдет, пока не получит кого-то». И тут маска спала. За дверью хихикнули. Звук изменился мгновенно. Из детского плача он превратился в сухой, кашляющий смех старика, у которого легкие полны мокроты. — Kashikoi ama da... (Умная сука...) — пробормотало существо уже не голосом ребенка, а чем-то средним между скрежетом металла и собачьим рыком. — Akenai ka... Maa ii. Jikan wa aru... (Не открывает... Ладно. У меня есть время...) Скрежет по двери усилился, а потом шаги — тяжелые, хлюпающие — удалились дальше по коридору. Юки медленно выдохнула и прислонилась головой к стене. Она выдержала. Но не успели мы успокоиться, как из-за стены слева — из квартиры, куда заселились Немец (№4) и Арабка (№99), — раздался крик. Это был не крик страха. Это был вопль узнавания. — Ibni! Ibni! (Сын мой!) — пронзительный женский визг пробил звукоизоляцию. Монстр нашел тех, кто был менее устойчив. Арабка, потерявшая сына сегодня днем, была идеальной мишенью. Ей не нужно было вспоминать голос сына в другой стране. Её рана была свежей. За стеной послышался быстрый топот — женщина бросилась к двери. — Мама, впусти... Мне холодно... Та тетя меня выгнала... — пел монстр голосом того самого мальчика (№100), который спасся с балериной. Ложь была идеальной. Но за дверью была не только безутешная мать. Там был Немец. Я ожидал звуков борьбы, ударов, но услышал другое. Голос Немца прозвучал как удар хлыста. Громкий, властный, не терпящий возражений: — HALT! Bleib stehen! (СТОЯТЬ! Ни с места!) Женщина что-то закричала, всхлипывая, лязгнула ручка двери. — Nein! Denk nach! (Нет! Думай!) — рявкнул Немец. Я слышал, как он встал между ней и дверью, перекрывая проход своим массивным телом. — Benutz dein Gehirn! (Включи мозги!) — Он там... Он плачет... — рыдала женщина, переходя на ломаный английский. — Das ist eine Lüge! (Это ложь!) — Немец не бил её, он вколачивал в неё факты. — Твой сын в комнате 09! С балериной! Если бы она его выгнала, он бы не стучал именно в эту дверь! За стеной повисла пауза. Арабка замолчала, судорожно глотая воздух. Аргумент был железным. Монстр за дверью понял, что логика Немца рушит его игру. Он завыл, царапая металл когтями: — Мама... Она злая... Она хотела меня убить... Мама!! Арабка снова всхлипнула, дернувшись к замку. — Nicht wagen! (Не смей!) — голос Немца стал ледяным. — Если ты откроешь, ты убьешь не только себя. Ты убьешь меня. А я не собираюсь умирать из-за твоей истерики. Hörst du? (Ты слышишь?) Это не твой сын. Это смерть. Он говорил с ней как офицер с паникующим солдатом. Жестко. Грубо. Но это сработало. Я слышал, как женщина зарыдала — уже не с надеждой, а с безысходностью. Она поняла. Монстр за их дверью разочарованно зарычал и ударил в дверь со всей силы, так, что вибрация прошла по полу и достигла нас. — Моё... Отдай моё... — прошипела тварь. Но дверь устояла. Немец удержал оборону не силой мышц, а силой убеждения. В нашей комнате снова стало тихо. Я посмотрел на Юки. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на стену, за которой только что разум победил чувства. Она подняла телефон. Её руки больше не дрожали, они были холодными и твердыми. Она набрала одно слово и показала мне экран: «Спасибо». — За что? — спросил я шепотом. Она быстро напечатала: «Вы не дали мне встать. А он...» — она кивнула на стену, — «...он не дал ей совершить ошибку. Иногда нужна сила, чтобы остановить сердце». Я кивнул. — Ложись спать, Юки. Я подежурю первым. Она свернулась калачиком на полу, положив телефон под ухо, как пистолет. Мы пережили первую атаку. Но ночь была длинной, и у монстров было много голосов. Время текло так же неправильно, как и асфальт на Улице. Оно было вязким, тягучим. Я сидел, глядя на часы. Цифры сменялись мучительно медленно. 02:14... 02:15... За стенами больше не кричали. Монстры, видимо, поняли, что на этом этаже легкой добычи нет, и ушли искать тех, кто слабее. Или тех, кто был одинок. Иногда я слышал далекие, приглушенные звуки с других этажей — скрежет лифта, который ехал не туда, глухие удары, похожие на падение мешков с цементом. Но наша дверь молчала. Юки спала беспокойно. Она вздрагивала, сжималась в комок, иногда беззвучно шевелила губами. Ей наверное снился сын. Или кот. Когда цифры на экране показали 04:00, она открыла глаза. Мгновенно. Без сонной одури. Как солдат в окопе. Она села, потерла лицо ладонями и посмотрела на меня. В синем свете аквариума её лицо казалось маской из театра Кабуки. Она взяла телефон и набрала: «Ваша очередь. Спите. Я разбужу, если свет изменится». Я хотел возразить. Сказать, что я не устал. Но это была ложь. Адреналин, державший меня на ногах последние часы, выветрился, оставив после себя свинцовую тяжесть в веках. — Нож у меня, — сказал я, убирая керамическое лезвие в карман. — Если что — толкай меня ногой. Сильно. Она кивнула. Я сполз на ее колено, на место, нагретое её теплом. Оно пахло её духами — тонкий, цветочный аромат, чудом сохранившийся в этом царстве хлорки. Я закрыл глаза, надеясь провалиться в темноту без сновидений. Но Дом не давал таких подарков. Мне снился аэропорт.   — Алекс-сан. Я дернулся, хватая ртом воздух. Рука рефлекторно выхватила нож, чуть не полоснув по пустоте. Юки отшатнулась, прижав руки к груди. В комнате изменился свет. Синяя, густая тьма аквариума исчезла. Теперь лампы светили ровным, стерильно-белым светом, имитируя пасмурное утро. Рыбы за стеклом исчезли, растворившись в мутной воде. — Свет изменился, — показала она мне экран телефона. — И звук. Я прислушался. Тишина. Ни скрежета, ни воя, ни шагов. Только ровный гул вентиляции. В этот момент динамики в потолке ожили. — Доброе утро, жильцы, — Голос звучал бодро, почти издевательски. — Ночная фаза завершена. Уровень угрозы на Улице снижен до допустимого. Просьба покинуть квартиры для санитарной обработки. Следующая раздача багажа начнется в 12:00. — Санитарная обработка? — прохрипел я, поднимаясь с пола. Тело затекло. Я посмотрел на железный ящик под столом. Нам нужно было уходить. И нам нужно было избавиться от кота. Мы вышли в коридор одновременно с соседями. Дверь квартиры 18 и дверь квартиры, где прятались Немец и Арабка, открылись синхронно. Я посмотрел на дверь снаружи. Дверь была поцарапана. Рваные борозды, покрывали поверхность на уровне дверной ручки. А внизу, у самого порога, место было влажным, будто кто-то долго дышал на него или облизывал. Немец (№4) вышел первым. Он выглядел помятым: рубашка выбилась из брюк, под глазами залегли тени, но взгляд оставался колючим и жестким. Следом за ним, как тень, вышла Арабка (№99). Она изменилась. Глаза сухие, красные. Она держала в руках пакет с зубными щетками так крепко, что пластик побелел.  Я успел заметить через полуоткрытую дверь, почему она так вцепилась в этот мусор. Секундой ранее она пыталась вынести полотенце — большое, белое, махровое. Ей просто хотелось тепла. Но её рука наткнулась на воздух, ставший твердым, как стекло. Она рванулась к полке с шампунями, потом к халату на крючке. Бесполезно. Невидимый барьер отсекал всё, что принадлежало Дому. Вещи были материальны внутри, но становились недосягаемыми, стоило попытаться вынести их за порог. Реальность комнаты была прикована к координатам. Только щетки — её «билет» — прошли сквозь барьер. Всё остальное осталось за чертой, как мираж. — They tried, — сказал я на английском, указывая на царапины. Это был единственный общий язык, на котором мы могли хоть как-то объясниться. — Almost, — поправил Немец с тяжелым акцентом. Он презрительно кивнул в сторону Арабки, которая вышла следом. — Stupidity. (Глупость). Big monster. Он изобразил жестом, как держит дверь плечом. Я понял: она пыталась открыть, он помешал. — Not him... — прошептала она на ломаном английском, смешивая слова с арабским бормотанием. — He knew... name. Cold. Немец закатил глаза и постучал пальцем по виску. — Psychology. Юки тронула меня за плечо. Она протянула телефон. Робот-переводчик бесстрастно произнес: — Куда мы идем? Я указал рукой в конец коридора. — Hall. Info. — коротко бросил я, надеясь, что этого хватит. Мы двинулись по коридору. Процессия немых. Мы вышли в главный холл — Зону Выдачи.   Здесь было пусто. Оглушительно, стерильно пусто. Вчера здесь бурлила сотня человек, кричали, плакали, строили планы. Сегодня эхо наших шагов отражалось от голых бетонных стен, уходя в бесконечность. Пол был чистым. Ни тел, ни крови, ни брошенных вещей. Санитарная обработка, о которой говорил Голос, была абсолютной. В дальнем углу, у единственной работающей колонны с розеткой (которая, скорее всего, была муляжом), мы увидели единственных, кто был здесь кроме нас. Русская Балерина (№09). Она сидела на металлической скамье, идеально прямая, положив ногу на ногу. Рядом с ней, на полу, спал, свернувшись калачиком на её пальто, Мальчик (№100). Шесть человек. Из сотни выжили шестеро. Немец остановился, оглядывая пустой ангар. — Sechs... — прохрипел он. — Only six. Арабка бросилась к сыну и успокоилась. Юки снова дернула меня за рукав. Она показала на огромное панорамное окно и быстро напечатала текст на телефоне. Робот озвучил в тишине зала: — Смотрите. Там. Мы подошли к стеклу. Туман на Улице, который ночью казался сплошной стеной, теперь рассеялся под свинцовым светом «солнца» — тусклого белого пятна на бетонном небе. Теперь мы могли видеть наш новый мир. Это был город, но сломанный, как игрушка в руках злого ребенка. Здания росли друг из друга под неправильными углами. Дороги закручивались в мертвые петли и обрывались в никуда. И повсюду лежали горы багажа. Это были не просто кучи. Это были Альпы из чемоданов, сумок и баулов, высотой с небоскребы. Реки из тряпья текли между домами. И среди этих гор, в глубоких тенях ущелий, шевелились Они. При свете дня монстры были вялыми. Они напоминали кучи мусора, пока не начинали двигаться, волоча свои конечности-ручки. — Day... safe? — спросила Арабка дрожащим голосом. Я пожал плечами. — Inside — yes. Outside — no. Балерина в углу подняла голову. Мальчик проснулся и потер глаза. Адреналин отступил, и на его место пришла другая, тупая и ноющая проблема. Пустота в желудке. Лицо Немца (№4) посерело, массивные плечи опустились. Он что-то прорычал себе под нос, потом резко повернулся к Юки и требовательно протянул руку ладонью вверх. Юки, вздрогнув, отдала ему смартфон. Немец грубыми, толстыми пальцами начал тыкать в экран. Наконец, синтетический женский голос произнес в тишине холла: — Я бы убил за кусок хлеба. Сутки без еды. Он сунул телефон мне под нос, глядя исподлобья. — В моей квартире была только вода и зубная паста, — добавил он уже голосом, а потом снова набрал текст: — А у тебя? — Мертвый кот, — напечатал я в ответ. — Не думаю, что тебе понравился бы такой ужин. Немец скривился, прочитав перевод, и сплюнул на пол. Арабка (№99) сидела на полу, прижав ребенка к груди. Юки поднесла телефон к ней. Женщина лишь отрицательно покачала головой. В её глазах стояла такая тоска, что переводчик был не нужен. Пакет с детскими щетками в её руках — единственное, что она вынесла, — был бесполезен. — Рыбный корм, — набрала Юки про себя. — В моей комнате был только сухой корм для рыб. Я не смогла. Желудок предательски скрутило. Здесь голод был другим. Он был смешан со страхом, который сжигал калории быстрее любой тренировки. Немец снова выхватил телефон. Он подошел к Балерине (№09), которая сидела на скамье чуть поодаль, безупречно прямая, как всегда. Немец напечатал вопрос и сунул экран ей в лицо: — А вы? В вашем балетном классе? Канифоль жевали? Балерина медленно подняла на него глаза. В этом взгляде было спокойное, холодное превосходство. Она аккуратно взяла телефон из рук Немца. Её тонкие пальцы порхали над клавиатурой. Робот произнес: — Мы поели. В тишине холла эти два слова прозвучали громче выстрела. Немец застыл. Я удивленно моргнул. Арабка подняла голову, впервые за час проявив интерес. — Что? — рявкнул Немец на своем языке, забыв про телефон, но потом яростно выхватил его обратно и напечатал: — Я видел трансляцию. Там был пустой зал. Зеркала и палки. Балерина снова взяла гаджет. Она не спешила, и это бесило Немца еще больше. — Зал был только началом, — озвучил телефон. — Он больше, чем кажется на экране. За зеркальной стеной была гримерная. Моя личная раздевалка. Там стоял маленький холодильник. В нем всегда лежал мой перекус после спектакля. Два йогурта без сахара. Яблоко. И шоколадный батончик для энергии. Мальчик чмокнул губами. — Йогурт... — пробормотал он по-русски. Я понял его без перевода. Балерина, заметив мой взгляд, чуть заметно кивнула мне. Повисшая тишина стала вязкой от зависти. — Вы... съели всё? — напечатал Немец дрожащими пальцами. — Нам нужно было восстановить силы, — ответил телефон за Балерину. — Мальчику нужны калории. А мне — глюкоза, чтобы думать. — Там было два йогурта! — заорал Немец, тыча в экран, чтобы набрать ответ. — Нас здесь шестеро! Вы могли бы вынести! — Правила запрещают выносить предметы из квартир во время Санитарного Часа, — парировала она через текст. — И потом... я не знала, что вы выживете. В её словах была железная логика. Жестокая, но неоспоримая. Я отошел к стеклу, пытаясь подавить вспышку раздражения. Значит, комнаты материальны до мелочей. Если в памяти владельца кейса была еда, Дом создавал еду. — Это меняет дело, — сказал я вслух, а потом жестом попросил телефон у Немца. Тот неохотно отдал аппарат, продолжая сверлить Балерину ненавидящим взглядом. Я быстро набрал текст и нажал «воспроизвести» для всех: — Слушайте. Хватит ссориться. Йогурты съедены. Но теперь мы знаем принцип. Я обвел всех взглядом. — Мы искали безопасность. Но теперь нам нужно искать еду. Я указал на Немца. — У тебя были щетки — ты получил ванную. Вода есть, еды нет. Указал на Юки. — У неё был кот — она декорации. Затем кивнул на Балерину. — Пуанты. Это работа. А на работе люди живут. — И что? — напечатал Немец. — А то, — ответил я через переводчик, — что когда начнется наша раздача... когда эта лента запустится для нас... Мы должны успеть днем сьесть что-то из комнаты тех, у кого будет еда. — В моем холодильнике больше ничего нет, — набрала Балерина напоследок. — Пусто. — Сегодня нам придется охотиться. Я кивнул. Мой собственный кейс, который все еще крутился где-то в системе, был бесполезен в плане пропитания. Ноутбуком не пообедаешь. — Look into the two. Next night we sleep on the cook. Otherwise we will snack on the throat. (Смотрите в оба. Следующей ночью мы спим на поваре. Иначе мы перекусим горлом). Немец (№4) вытаращил глаза. Он перевел взгляд с телефона на меня, потом на Арабку, и его лицо вытянулось. — Sleep on the cook? — переспросил он шепотом. — Snack on the throat? Он инстинктивно прикрыл шею рукой. — Cannibalism? — уточнил он с ужасом. Я закатил глаза. Чертов оффлайн-пакет. Я хотел сказать «перегрызем глотки», а робот решил, что мы собираемся ими закусить. А «кухня» и «повар» в английском часто путаются, если нет контекста. — No, — я покачал головой, делая жест «перерезания горла», чтобы объяснить метафору, но, кажется, только усугубил ситуацию. Арабка (№99) побледнела и отодвинулась от меня подальше. — Fight, — поправил я сам себя на ломаном английском. — We fight. No eat. Немец выдохнул, но все равно посмотрел на меня с подозрением. — Твой телефон — дерьмо, — буркнул он, отворачиваясь к стеклу. — Надеюсь, ты выбираешь чемоданы лучше, чем слова.