Глава 45 — Глава 45. Смущение

— Острую курицу? — Лу Юньхуа с удивлением посмотрела на Жунъяня. Ей было непонятно, с чего вдруг мальчику пришло в голову пригласить Чжо И на ужин. Но Жунъян всегда был немногословным и сдержанным, она знала, что его живость проявляется только рядом с ней и матерью. Сейчас же он, широко раскрыв глаза, смотрел на неё с редкой серьёзностью и искренним желанием, и Лу Юньхуа не стала задавать лишних вопросов — просто с тёплой улыбкой кивнула: — Хорошо. Острую курицу так острую курицу. — Ура! Острая курица! — Юнь Янь, всё это время притихший у неё на плече, вдруг оживился и с радостным визгом заёрзал от счастья. Его заразительный смех тут же подхватил наивный Чаншэн — хоть он и не понял, о чём речь, но веселился вместе с братом. Лу Юньхуа чуть не уронила обоих — не справляясь с бурной радостью малышей, поспешно опустила их на землю, при этом игриво пощипав их пухлые щёчки. — Пойду готовить, а то ваш отец скоро вернётся, а курица ещё даже не на плите. Вы тут спокойно учитесь, а Чаншэн пусть играет с Хулэем, — проговорила она, беря у Кэ Гэна горшочек с курицей и тофу. Мягко погладив мальчика по голове в знак благодарности за желание помочь, она всё же отказалась: — Иди, иди, сестра сама донесёт, мне не тяжело. С этими словами она прошла в кухню, поставила переданное блюдо на стол и принялась за работу. Целую курицу, которую она собиралась варить до появления новостей от Чжо И, она теперь разделила, тщательно промыла и выбрала толстостенный керамический горшок для тушения. Хотя такие горшки не славятся хорошей теплопроводностью, у них есть и неоспоримое преимущество — они редко трескаются или лопаются при высоких температурах и интенсивной жарке. А ведь рыбу и мясо ей приходилось именно обжаривать перед варкой. За время её торговли уже успели лопнуть два или три горшка — один особенно неудачно разлетелся прямо во время варки ухи. К счастью, тогда рядом никого не было, обошлось без ранений, только суп пришлось вылить весь. — Когда же у меня появится железный котёл… — Лу Юньхуа с искренней тоской вздохнула. С каждым днём её мечта о железной посуде становилась всё более навязчивой. Из-за запрета на использование железа раздобыть даже самый простой котёл было почти невозможно — словно попытаться достать звезду с неба. Но вдруг… может, это и не так уж невозможно? Её взгляд задержался на скромном глиняном горшочке с куриным бульоном и тофу. Партнёры по бизнесу в последнее время процветали, всё шло как по маслу. Сельский староста сказал, что с агитацией и распространением продукции тоже всё налаживается. Казалось бы, всё движется в нужном направлении… Так, может, ей стоит воспользоваться тем, что случилось с семьёй Тянь, и обратиться к господину уездному судье с просьбой о большом железном котле? Ей ведь и не нужно по котлу и в ларек, и в дом. Одна, всего одна такая посудина! Она бы носила её с собой хоть каждый день — утром на рынок, вечером домой, лишь бы готовить в ней! Лу Юньхуа, ещё не зная, что с семейством Тянь уже покончено с решительностью и скоростью, достойной песни, воодушевилась своими мыслями. У неё перед глазами уже нарисовалась аппетитная картина: сковорода раскалена докрасна, овощи шипят на масле, аромат обжигающей обжарки в воздухе… — Сухой перец… бадьян, сычуаньский перец, зелёный лук, имбирь… — бормотала она, стоя перед небольшим шкафчиком со специями, по одной доставая нужные. Как только всё было подготовлено, она смешала приправы с куриным мясом, аккуратно разложила их по поверхности, зажгла огонь и поставила котёл. Редкий для дома тростниковый сахар быстро начал плавиться, соединяясь с растительным и животным жиром на дне горшка. Управлять температурой в глиняной посуде непросто, поэтому как только сахар начал приобретать золотистый оттенок, Лу Юньхуа, не колеблясь, высыпала в котёл мясо с приправами. Только раздалось громкое шипение, как из котла вырвался густой белый пар, но, к счастью, он стойко выдержал жар. Лу Юньхуа, не изменившись в лице, ловко и быстро зашевелила специальной маленькой лопаткой, тщательно переворачивая мясо. На этом этапе в блюдо не добавлялось ни капли воды — всё должно было «обжариться всухую», чтобы вытянуть влагу из курицы и добиться насыщенного, густого аромата. Когда вся влага испарилась, а кусочки мяса покрылись аппетитной коричнево-золотистой корочкой, она плеснула внутрь горячей воды — остальное отдала на волю времени. Если бы у неё под рукой оказался ещё и картофель — вкус был бы просто восхитительным! Это блюдо по сути напоминало упрощённый вариант дапанчжи — знаменитой «курицы на большом блюде». Но из-за сильных отличий по ингредиентам и технологии приготовления Лу Юньхуа не решалась так его называть. Своё творение она окрестила «острой тушёной курицей», — так она хоть немного оставляла уважения к «настоящему» рецепту. Всё же без картошки — как без души. В «дапанчжи» картошка часто бывает вкуснее самой курицы! Поэтому она твёрдо решила: как бы ни было, широкую лапшу она непременно сварит и добавит потом — ради самого ощущения, ради воспоминаний. До приготовления лапши было ещё время. Она заранее сделала заготовки и теперь просто ждала возвращения Чжо И. В этом блюде лапша добавляется только после того, как мяса поедят вдоволь. Небо за окном постепенно темнело. В глиняном горшке весело побулькивал бульон, а запах уже давно вырвался наружу и, просачиваясь сквозь щели кухни, разносился по двору, да и за пределы ворот. Аромат был будто крючок, коварный и манящий, притягивающий каждого проходящего мимо. Трудно сосчитать, сколько семей в деревне именно в этот вечер решили: «А не сварить ли нам завтра курочку?» Запах тушёной курицы из дома Лу Юньхуа оказался таким густым, таким яростным, что просто захватил в плен весь воздух у её двери. Люди, проходя мимо, невольно вдыхали его поглубже… и сразу мечтали об ужине из курицы. - Ох… как же вкусно пахнет… Сосед, немного стесняясь, не осмелился подойти за обменом еды — у них сегодня была всего лишь пшеничная каша. Прижав чашку к груди, он тихонько вышел на улицу и устроился у входа, чтобы поесть там, где пахло особенно сильно. Но не успел он устроиться, как увидел, что напротив его сосед точно так же, с такой же чашкой, уже сидит на пороге. На мгновение оба замерли, попав в неловкую ситуацию. Лу Юньхуа и не подозревала, что её ужин вызывает в округе такой переполох. Она по привычке держала ворота закрытыми — не хотела, чтобы Хулэй, слишком крупный и пугающий для чужаков пёс, испугал прохожих. А сам Хулэй… кто бы сомневался, что эта жадная псина, готовая стать вором ради пригоршни пророщенных бобов, не сможет устоять перед ароматом пряной тушёной курицы? Он не осмеливался зайти внутрь — все ведь были тут, хозяйка строго запрещала. Потому он лишь сидел перед кухонной дверью, глядя на кипящий горшок таким пронзительным взглядом, что казалось, вот-вот сам превратится в глиняный горшок. - Хулэй! — крикнула Лу Юньхуа, заметив его. Ей совершенно не нравилась мысль о собачьей шерсти на посуде, и уж тем более в еде. Когда она вышла и увидела, как Хулэй сидит, уставившись в котёл, а из пасти у него капает слюна, она не выдержала и, держась за дверной косяк, залилась неудержимым смехом. - Ха-ха-ха! Хулэй, очнись! Ха-ха-ха, ты же весь в слюнях! На улице уже совсем стемнело. Дети закончили занятия и сидели в комнате у Юй-ши, болтая с ней. Услышав весёлый голос Лу Юньхуа, один за другим стали выглядывать наружу. Первым, конечно, выскочил Юнь Янь — подпрыгнул, ловко перемахнул через порог, и, увидев Хулэя, расхохотался, как только мог, упал на спину, прямо на старшего ученика, валяясь от смеха: - Ха-ха-ха! Хулэй, ха-ха-ха! Кто не знает, подумает, что перед тобой целый пруд разлился! Это вовсе не преувеличение: могучий чёрный волкодав сидел прямо напротив кухни, выпрямившись, с суровым выражением морды, даже с чуть нахмуренными бровями — выглядел он по-настоящему грозно. За это время, пока за ним ухаживала Лу Юньхуа, его шерсть стала заметно более блестящей, мягкой и чистой, даже с лёгким отливом — ни следа от прежнего, замусоленного обитателя лесов. Вот только… пасть у пса была чуть приоткрыта, и слюна, как ручьи, стекала по краям, капая прямо на землю, и за то время, что он так сидел, под ним даже образовалась небольшая лужица. Но сам Хулэй, как истинный пёс, совсем не стеснялся — у него ведь нет человеческого понятия стыда. С его точки зрения, если еда вкусная, то попускать слюни ради неё — это того стоит! Он спокойно втянул слюну обратно, радостно подскочил к Лу Юньхуа, его хвост замелькал в воздухе, словно оставляя следы, и он стал тереться о её ноги, сам того не зная, издавая умильное «йинь-йинь» — тут и без слов было всё понятно. — Ха-ха… ты меня сейчас до смерти насмешишь! Ах ты ж, милашка! — Лу Юньхуа, откинувшись на дверной косяк кухни и смеясь до слёз, уже почти задыхалась от веселья. Волосы у неё растрепались, чёрные глаза от смеха заблестели. Исчезла присущая ей печальная сдержанность и утончённость, она казалась куда более живой и раскрепощённой, чем обычно — такой её почти никто не видел, но и такой она была неотразимо притягательной. Она обняла Хулэя, совершенно не заботясь о том, что его грудная шерсть могла быть мокрой от слюны, счастливо прижалась к нему и запустила пальцы в его густую шерсть, гладя его уши так, что он зажмурил глаза и на свет показалась белка глаз. Какая уж тут «суровость» и «величие»? Этот пёс вовсе не держался за имидж. Он глупо вытаращил глаза, растянул пасть в беззубой улыбке и издавал звонкие «йинь-йинь-йинь», весело вертясь в её объятиях. Хулэй про себя: Ху-ху… Сегодня курочка точно будет и для меня! — Эм… — Юнь Янь уронил подбородок на локоть Кэ Гэна. Тот был заметно выше и мог служить хорошей опорой. — А Хулэй ведь… «король волков», да? Кэ Гэн нахмурился, на его маленьком лице отразилась вся серьёзность. Он чуть склонил голову, будто стараясь что-то припомнить, а потом с полной уверенностью кивнул: — Верно. — Тссс… В этот момент Хулэй снова издал своё умильное «йинь-йинь» — этот звук был такой жалобный и милый, что Юнь Янь и Кэ Гэн тут же сморщили лбы. Юнь Янь закрыл лицо ладонью, будто у него разом заболели зубы: — Что с ним такое… Странно, он ведь раньше не… не умел так ласкаться. — Это вполне нормально, — лениво произнёс Жунъян, наконец выведя за руку Чаншэна. Хотя он был всего на пару лет старше, говорил он уже уверенно и рассудительно. Он спокойно бросил взгляд на размякшего рядом с братом Юнь Яня и на заметно округлившегося в лице Кэ Гэна: — Вы же сами такие — тоже ласковые. — А? — Юнь Янь и Кэ Гэн застыли с открытыми ртами. Жунъян выглядел, как ребёнок с отличной памятью, без всяких эмоций, с молочным, но ровным голосом начал разбирать по пунктам: — А-Янь теперь, как только увидит сестру, сразу бежит обниматься, а потом ещё и начинает в её объятиях вертеться… А брат А-Гэн теперь и поцелуев не стесняется, да ещё и старается помогать сестре, чтобы заслужить лишний поцелуй… Пока он говорил, то отпустил Чаншэна и, с ленцой, будто из вежливости, изобразил то, как Юнь Янь недавно вертелся в объятиях Лу Юньхуа, — покрутился, словно ленивый червячок. — Ууу! Да перестань уже! — Юнь Янь кинулся на Жунъяна, крепко обняв его. В этот момент он снова стал тем самым мальчиком, который краснел после каждого поцелуя. Он мучительно пытался подобрать слова, чтобы как следует отчитать младшего, но ничего подходящего не придумал, так что, подражая Лу Юньхуа, только беспомощно выпалил: — Жунъян! Ах ты… ты такой… проказник! Кэ Гэн застыл на месте, его лицо моментально залилось краской, будто его застали за каким-то секретом. Он весь напрягся, превратившись в настоящую каменную статую, и, казалось, даже из макушки у него вот-вот пойдёт пар. Наивный Чаншэн любопытно ткнул в серьёзного и всегда сдержанного старшего брата, увидел, как тот совсем не двигается, и будто нашёл новое развлечение, весело захихикал: — Старший брат, старший брат стал твёрдым! Совсем не шевелится! А в это время Чжо И, уставший и в дорожной пыли, добрался наконец до ворот дома Лу Юньхуа, полон надежд на тёплую встречу с учениками. Он вспоминал, как раньше, когда Юнь Янь был помладше, они с Чаншэном при его возвращении всегда вцеплялись в его одежду и роняли пару слёз — настоящие золотые капельки. Наверное, и сейчас будет так же… Лу Юньхуа: — Глупый Хулэй! Юнь Янь: — Жунъян, ты вредина! Хулэй: — Ууу, уу… Чжо И застыл на пороге, в нос ударил густой аромат тушёной курицы, а из двора доносились весёлые голоса и смех… Чжо И: — Э? Появление Чжо И прервало веселье в маленьком дворе, ведь, как ни крути, перед ним Лу Юньхуа всё же держалась немного сдержанно, будто в присутствии чужого человека. Юй-ши, услышав шум, проснулась, и Лу Юньхуа тут же зашла к ней, чтобы сообщить о визите Чжо И. Ведь Чжо И был человеком, знающим этикет, он хотел зайти и поприветствовать старшую, и Лу Юньхуа пришла спросить, хочет ли она принять его. - Отец А-Гэна, говоришь… — Лу Юньхуа хлопотала по дому, а Юй-ши в последние дни почти всё время проводила с детьми. Услышав её слова, она на мгновение задумалась, прищурилась, словно вспоминая что-то из прошлого, затем на лице её медленно проступила тёплая, мягкая улыбка, до удивления похожая на выражение самой Лу Юньхуа. Она мягко сказала: — Юньхуа, помоги мне немного прибраться и подведи к столу. Лежать — не самое лучшее положение, чтобы принимать гостей. Лу Юньхуа знала, что та не отступится, и быстро всё подготовила — переодела, аккуратно усадила на стул с мягкой подушкой и спинкой. Настроение у Юй-ши в последнее время было на удивление хорошим, и даже тело её заметно окрепло — теперь она могла вполне сносно сидеть, хоть и с поддержкой. Лу Юньхуа заботливо накинула ей на колени плед. Та немного поворчала, но всё же уступила — так у них с матерью и водилось: спорили, но всегда шли навстречу друг другу. Когда Юй-ши была готова, Лу Юньхуа вышла позвать Чжо И. Комнаты Юньхуа и её матери были смежные, и, входя, Чжо И вежливо опустил взгляд — он не был из тех, кто интересуется, как выглядит спальня молодой девушки. У стола он почтительно поклонился и поприветствовал хозяйку дома. Юй-ши, увидев, как он держится при входе, обратила внимание на его прямой взгляд, спокойную и достойную манеру держаться, на то, с какой деликатностью он соблюдает приличия. И в глубине её глаз постепенно начала пробуждаться какая-то мысль… — А-Чжо, присядь, поговорим, — с мягкостью пригласила она, когда Лу Юньхуа, кивнув им, вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой. — Скажи… сколько тебе нынче лет? В этот момент Чжо И вдруг почувствовал себя неловко. Взгляд хозяйки стал… странным. Невольно он напрягся, выпрямился, как перед строгим наставником. А ведь перед входом ещё поправил ворот, пригладил складки… И теперь, сам того не осознавая, сидел как на иголках: — Эм… В этом году мне двадцать семь. В те времена возраст называли по «восточному летоисчислению», то есть считали с момента зачатия, поэтому истинный возраст Чжо И составлял двадцать шесть, а Лу Юньхуа скоро должна была отпраздновать девятнадцатый день рождения, что позволяло условно называть её двадцатилетней. Юй-ши опустила взгляд, будто задумалась о чём-то, и, почти неслышно, пробормотала: — Шесть-семь… У Чжо И слух был превосходный, и он, разумеется, уловил это тихое замечание. В его взгляде появилась лёгкая настороженность и недоумение, а Юй-ши тем временем с мягкой улыбкой, в которой сквозило лёгкое извинение, проговорила: — Просто подумала кое о чём. А-Чжо, не обижайся… А все дети, что с тобой, — твои?.. Ты… Напряжённый, как струна, Чжо И отвечал на её вопросы. Он никогда не лгал, но умел обходить острые углы, подменяя ответы на неудобные темы. К счастью, Юй-ши не была из числа тех, кто давит или вынуждает говорить: она выслушивала его слова с неизменной улыбкой, время от времени кивая, не перебивая и не торопя. Разговор завершился уже к наступлению темноты. Юй-ши немного утомилась, но всё же собралась с силами, чтобы сказать Чжо И ещё пару слов на прощание. Он прекрасно понял её намёк и без промедления почтительно простился. — В таком случае, А-Чжо, побеспокойся, пожалуйста, позови Юньхуа ко мне, — сказала она, не делая лишней церемонии. Чжо И, кивнув, вышел в небольшой дворик, где дети болтали и играли. Теперь, когда он мог присмотреться повнимательнее, он понял: и не только дети, но даже эта громоздкая псина Хулэй, эта пушистая обуза, которую он как-то притащил, — все они были ухожены, откормлены, и, похоже, по-настоящему счастливы. Хулэй, к слову, заметно располнел — не меньше, чем на круг. Он присел перед Лу Жунъяном, который немного стеснялся и прятался за спину Юнь Яня. Эта сцена неожиданно точно повторила их первую встречу. Чжо И протянул руку и осторожно зацепил пальцем беленькую детскую ладошку, уголки его глаз мягко прищурились, а густые, обычно упрямо изогнутые брови послушно разгладились. В его голосе звучала тихая, тёплая усмешка, и он говорил негромко, почти ласково: — Сяо Жунъян, помнишь ли ты меня? Когда Лу Юньхуа, уладив дела с матерью, вышла во двор, то увидела такую картину: её младший брат, обычно застенчивый с чужими, снова сидел на руках у Чжо И, обхватив его шею своими тонкими ручками, а тот держал его крепко и уверенно. Лу Юньхуа: ? — Пожалуй, я откланяюсь, — сказал Чжо И, опустив ребёнка на землю, как только заметил, что Лу Юньхуа вышла. Лу Юньхуа, заметив, что он хоть и постарался привести себя в порядок, но по-прежнему выглядел немного утомлённым, подумала о том, как долго он беседовал с её матерью. К тому же она уже сказала детям, что пригласила его на ужин. Поэтому, не раздумывая, она мягко и спокойно проговорила: — Брат Чжо, останьтесь поужинать. Вы так долго говорили с мамой, сейчас вернётесь домой — там и холодно, и, пожалуй, ничего не приготовлено. Дети так по вам соскучились… Нужно хотя бы съесть привезённый вами суп с тофу, а уж потом прощаться. — Это… — Чжо И на мгновение замешкался, явно всё ещё колебался. Но тут Лу Юньхуа с улыбкой добавила: — Сегодня на улице не холодно, прохладный ветер даже приятнее, чем жара у плиты. Давайте поедим прямо во дворе? — Хорошо, — кивнул Чжо И, бросив взгляд на вновь распахнутую калитку. Он больше не стал отказываться. При этом не уселся, сложа руки, а сразу принялся помогать. С его силой тяжёлый стол из зала он одним рывком вынес во двор, а дети тем временем принесли посуду и палочки. Всего через несколько минут всё было готово. Лу Юньхуа переложила курицу из глиняного горшка в большую деревянную миску — такой горшок нельзя ставить прямо на стол: он и громоздкий, и глубокий, а детям из него просто не дотянуться до еды. Поэтому курицу пришлось переложить. Птица была крупная, и в миске порция получилась солидная. Вес для Лу Юньхуа не был проблемой, но вот края посуды оказались обжигающе горячими. Даже с полотенцем в руках не так-то просто было её поднять. — Давайте я, — раздался за спиной спокойный, уверенный голос. Лу Юньхуа обернулась и увидела, как Чжо И, уже управившись с мебелью и даже подогрев куриный суп, без лишних слов подошёл и ловко подхватил миску. — Ай! Брат Чжо, осторожнее, горячо! — Лу Юньхуа вскинула руку с тканью, растерянно воскликнув. Но Чжо И лишь спокойно улыбнулся, сменил руку и, показывая ей чуть покрасневшую ладонь, мягко пояснил: — Я тренируюсь в боевых искусствах, на ладонях мозоли, так что не особо чувствую жар. Лу Юньхуа убедилась, что ему и впрямь не больно, и не стала придавать значения его словам. В её понимании «тренироваться» и «владеть боевыми искусствами» — вещи разные. Она на цыпочках вытянулась повыше, невольно заглянув в его ладонь — всё же курица была только что с огня! Что же это за мозоли такие, если он спокойно держит раскалённую посуду? Чжо И немного опешил от её живого интереса, но, улыбнувшись с лёгкой безысходностью, терпеливо опустил ладонь пониже, чтобы ей было удобнее разглядеть. На мгновение повисла тишина. — Гав-гав! — вдруг нетерпеливо подал голос Хулэй. Унюхав аппетитный запах, а хозяев всё не было, он, сидя у двери, принялся раздражённо махать хвостом и громко лаять. — Ай! — Лу Юньхуа, до этого почему-то задумчиво разглядывавшая ладонь Чжо И, вздрогнула от внезапного лая, невольно воскликнув. Она подняла глаза — Чжо И стоял ровно, слегка отводя взгляд, одной рукой надёжно удерживая миску с курицей, а второй всё ещё терпеливо держал опущенной для неё. И стоял так, будто ничего особенного не происходило. Щёки Юньхуа вдруг залила тёплая краска, а в ушах стало горячо. Она поспешно отвернулась, ругая себя в мыслях: «Ну как можно было так уставиться на его руку, ещё и в ступор впасть! Что там такого интересного? Мозоли и пальцы, видала я уже… ну, почти… но всё равно, это ведь не повод вот так глазеть! Как неловко…» Её голос из-за смущения звучал тихо, но она всё же не переставала извиняться перед Чжо И: — Пр-простите, брат Чжо… Я и не заметила, как сглупила… Ай, вам не обожгло руку? Быстрей, поставьте миску… Наконец, все сели за стол. Щёки Лу Юньхуа всё ещё пылали. Когда её взгляд встретился с глазами А-Гэна и Юнь Яня, и у них лица тут же залились краской. Жунъян осторожно посматривал на Чжо И, и когда тот, ничего не подозревая, одарил его мягкой улыбкой, его беленькое личико тоже порозовело. Атмосфера за столом стала немного странной, но в то же время тёплой, словно пропитанной чем-то сладким. Лишь один Хулэй… Хулэй так и не понял, за что его шлёпнули по попе. Он видел, как Лу Юньхуа точно так же похлопывала Юнь Яня — вроде и не больно, но всё равно поучительно. Растерянный пёс недоумевал: он ведь не нарушал запрета и в кухню не заходил. А самое-самое обидное было в том, что когда он уже обнадёжился отведать ароматного пряного тушёного цыплёнка, Лу Юньхуа безжалостно сказала, что собаке такое острое нельзя, максимум — кусочки курицы из супа с тофу… — Уу-уу… — взволнованно заскулил он, будто упрекая: «Ты же только что гладила мою шерстку так долго!» Понурый Хулэй ел куриное мясо из лёгкого супа — специально для него Лу Юньхуа разобрала его на мягкие кусочки без костей. Две большие лапы прижимали к себе его сокровища — деревянную рыбку и две расчёски. Сегодня в этом мире стало на одну грустную собаку больше. И имя этой собаки — Хулэй.