Чжо И поздно ночью передал своих учеников на попечение деревенского старосты, а на следующее утро, перед самым отъездом, он зашёл в комнату Юнь Яня. Глядя на его заплаканные, опухшие, словно два спелых персика, веки, он только тяжело вздохнул. Мальчик спал, поджав уголки губ, даже во сне будто хмурился от обиды. Видимо, после вчерашней бурной вспышки эмоций он вымотался и теперь спал особенно крепко.
Чжо И тихонько подоткнул одеяло, пригладил торчащие на подушке взъерошенные волосы, посмотрел на мирно спящего ученика, затем немного подумал, вышел и тихо прикрыл дверь... Но вскоре вернулся и осторожно положил что-то рядом с подушкой Юнь Яня, после чего вновь, бесшумно, покинул комнату.
Кэ Гэн проснулся рано, чтобы сделать утренние упражнения. Чжо И подозвал его и подробно наставлял:
— А-Гэн, завтрак на плите, когда пойдёшь брать — осторожно, не обожгись. Я уезжаю по делу, о котором говорил вчера. Вернусь примерно через месяц.
— Твой дядюшка Бай тоже уезжает, у него дела в клане. Я поручил вас деревенскому старосте Лу, оставил денег — будьте спокойны, живите без тревог, только о безопасности не забывайте.
— Сегодня на утреннюю практику можешь не будить своего второго старшего брата. Пусть выспится. Если проснётся с болью в глазах, приложи к ним тёплое полотенце.
— Но сам не ленись. Утренняя дисциплина — святое, запомни это.
Пока Чжо И говорил, Кэ Гэн, с серьёзным лицом, внимательно слушал каждое слово. Он всегда был самым надёжным из всех детей.
Когда Чжо И закончил говорить и убедился, что ничего не забыл, он снова легонько похлопал старшего ученика по голове, глядя в его тёмные, спокойные глаза. Затем протянул ему свёрток, аккуратно завёрнутый в носовой платок, взял свой нехитрый багаж и отправился в путь.
Кэ Гэн остался стоять у дверей, не сводя глаз со спины наставника, пока тот не скрылся из виду. Он сжал в ладони тёплый, ещё хранящий запах учителя, узелок.
Осторожно развернув платок, он достал изнутри очищенное до блеска ядрышко ореха, бережно поднёс ко рту и с предельной серьёзностью начал жевать, словно это был редчайший деликатес. И тут же вспомнил, как Чжо И говорил ему:
— А-Гэн, это угощение, я для вас троих оставил по порции. Не надо, чтобы ты снова всё отдал братьям и сам ничего не съел.
Орех был насыщенный, маслянистый, невероятно вкусный — лучшее, что он пробовал за всю жизнь. И всё же почему-то... почему-то во вкусе была лёгкая солоноватость. Будто орешек вобрал в себя не только масло, но и тихую, невыраженную грусть.
У мальчика покраснели глаза.
В это время Лу Юньхуа, у которой и впрямь не было ни минуты, чтобы присесть — с утра до вечера крутилась в своём мастерской тофу, и ни о чём не знала.
Она даже не предполагала, что в деле семьи Тянь может появиться поворот, и не питала надежд, что кто-то извне придёт и спасёт их. С её точки зрения, если есть хоть малейший шанс улучшить положение — нужно идти в том направлении, не оглядываясь.
А если кто-то считает, что от него всё равно ничего не зависит, или просто ленится вмешиваться, потому что «это дело слишком муторное»... Ну что ж. Лу Юньхуа, может, и считала себя человеком холодным, но у неё был один несомненный плюс: она прекрасно понимала, что такое «За каплю воды следует платить родником»*.
(ПП: Это китайская поговорка, которая означает, что когда вы в беде, даже если кто-то оказал вам небольшую услугу, вы должны отплатить ему вдвойне (действием).)
Прошлой ночью Лу Юньхуа долго ворочалась, не в силах уснуть, обдумывая, как бы лучше решить проблему. Заснула она лишь под утро, когда в голове начало понемногу вырисовываться решение — и теперь оставалось только воплотить его в жизнь.
Все в доме встали ещё затемно — около трёх часов. Весной в это время в кухне уже становится немного теплее, и вся семья собралась именно там. Даже пожилая бабушка Лю, едва передвигающаяся, и раненый Лу Цинь, которому положено было лежать, пришли в кухню, чтобы побыть рядом с родными и помочь чем смогут.
Лу Юньхуа методично распределила дела. Набухшие от долгого замачивания жёлтые бобы — теперь плотные и упругие — по ложке зачерпывались и отправлялись в каменную мельницу, сконструированную бабушкой Хуа. Из краёв жернова потекла соя: соевое молоко, перемешанное со жмыхом, стекало в большую глиняную ёмкость. На этом этапе аромат был, мягко говоря, далёк от аппетитного.
Сырая соя пахла особенно сильно, со специфичной, насыщенной «бобовой» резкостью. Лу Цинь, никогда прежде не пробовавший фирменной лапши Лу Юньхуа с рыбным бульоном и соевым соусом, не мог не нахмуриться. В его душе закрались сомнения: неужели из такой сои, с таким запахом, вообще можно приготовить что-то вкусное?
Тем временем молоко перелили в большую керамическую кастрюлю и поставили на огонь. К этому моменту вся соевая масса уже была отфильтрована — жмых ушёл, осталась лишь чистая жидкость. Цепкие ароматы постепенно начали рассеиваться с каждым новым вскипанием. С каждым помешиванием и бурлением острый бобовый дух исчезал, уступая место мягкому, обволакивающему, спокойному аромату — он окутывал кухню, согревал, будто тёплый плед.
Лу Цинь, вдохнув этот аромат, почувствовал, как неловкость пронзает его сердце. Он устыдился своих недавних сомнений: ведь Лу Юньхуа с добром пришла на помощь, а он всё ещё внутренне спрашивал себя, справится ли она.
На завтрак у всей семьи была соя: свежее соевое молоко, приготовленное утром, в сопровождении паровых лепёшек от тёти Линь и домашней солёной закуски. Как только густой, насыщенный, но совершенно лишённый бобовой горечи напиток коснулся губ — у всех на лицах заиграли улыбки. Люди начали вслух хвалить вкус, и в воздухе сразу прибавилось бодрости — казалось, и за последующую работу с тофу все взялись с большим воодушевлением.
Когда соевое молоко немного остыло, его начали осторожно зачерпывать и порциями вливать в него раствор сульфата магния — ту самую жидкость, что называлась «рассолом» и использовалась для сворачивания сои. Именно этот процесс и назывался «дянь доуфу» — точка образования тофу.
Получившаяся нежная масса, свернувшаяся в однородное «соевое облако», переливалась в деревянные формы, после чего сверху на неё укладывали тяжёлые камни. Под давлением из неё начинала уходить лишняя влага, и под влиянием времени и гравитации из хрупкой массы постепенно формировался плотный, упругий тофу.
Что до других продуктов из сои, Лу Юньхуа пока ограничивалась минимумом. Пока варилось молоко, она лишь дважды сняла с поверхности тонкую соевую плёнку — фучжу. Ей всегда казалось, что два слоя — предел, иначе всё «лучшее» уйдёт в них, а сам тофу получится пустым и безвкусным.
Пока мыслей о расширении производства у неё не было. Тофу, соевое молоко и немного фучжу — и этого с головой хватало, чтобы на первых порах довести до изнеможения всю команду тёти Цинь.
А всякие доугань, доухуа, доуцзюань — сушёный тофу, пудинг из тофу, рулеты из соевой плёнки — всё это придёт со временем. Если с делом семьи Тянь удастся разобраться, тогда и дополнительные продукты появятся один за другим. Спешить незачем.
Наконец, под взглядами, полными нетерпения и надежды, формы были раскрыты — и перед всеми предстала белоснежная, гладкая, как кусок нефрита, плита тофу. Лу Юньхуа взяла нож и отрезала кусочек: срез оказался плотным, без единого пузырька, ровным и упругим. Подняв его, она почувствовала ту самую текстуру — плотную, но нежную — характерную для старого доброго лао доуфу.
С виду это был тофу, с которым не придерёшься. Но Лу Юньхуа знала: как бы красиво он ни выглядел, всё решает вкус. Не спешила с выводами, а сразу отрезала кусочек и попробовала сырой продукт.
С точки зрения текстуры, лао доуфу не годился для поедания в чистом виде. Он не такой мягкий, как южный тофу, не такой шёлковистый, не такой нейтральный на вкус. Сваренный на солёном рассоле, он был плотным, насыщенным, и если пробовать его просто так — сразу чувствовались как крепкий бобовый аромат, так и легкая терпкость соли.
Но стоило соединить его с другими продуктами, более яркими по вкусу, — и происходило преображение: тофу будто сбрасывал с себя грубость, раскрывая свой богатый, чистый аромат, тонко дополняющий основное блюдо. В таких сочетаниях он становился по-настоящему вкусным.
— Удалось! — воскликнула Лу Юньхуа, глядя на всех с радостным блеском в глазах. Под взглядами, полными тревоги и надежды, она уверенно, даже с силой кивнула:
— Удалось! Спасибо всем за труд!
Ли-ши, рукава которой были аккуратно подвязаны, что придавало ей особую собранность и деловитость, в этот момент вдруг быстро вытерла глаза краем рукава. Она полуобернулась, не желая, чтобы кто-то видел её в таком состоянии. Её муж, Лу Цинь, смущённо и виновато протянул ей носовой платок — хотел утешить, да не знал как, только тревожно метался рядом, словно и сам вот-вот сорвётся.
Настроение в кухне заметно притихло. Да, тофу удалось — и что дальше?
Сможет ли теперь эта мастерская тофу- действительно приносить доход? Как его продавать? Где найти покупателей?
Один за другим вопросы, от которых все отвлеклись в момент ликования, теперь, словно тени, подступали вновь, нарастая, тяжелея, снова давя на плечи семьи Лу.
— Почём продавать будете? — спросил дядюшка Лу, мявшийся на месте, не имея возможности покурить свою трубку в кухне. Он потирал ладони и неловко глядел на Лу Юньхуа.
Та немного подумала и назвала цену — вполне умеренную, явно рассчитывая взять объёмом, а не наваром.
— Я сначала схожу к деревенскому старосте, — добавила она. — Вчера он сам сказал: если вкус будет хорош, порекомендует тофу своим знакомым. Спросом, мол, не обделят. Отнесу, дам попробовать.
— Нельзя ж всё на тебя вешать, — с внезапной решимостью произнёс дядя Лу, — Я первый отнесу готовый товар на продажу.
Он понимал: всё же это их, его семьи, беда, и полагаться во всём только на Лу Юньхуа — несправедливо.
Лу Юньхуа, видя его серьёзный настрой, не стала возражать. Только быстро объяснила:
— Возьмите немного зелёного лука, сделайте простую закуску — тофу с луком. Если спросят, как есть, сразу предлагайте попробовать.
Научив тётушку Цинь готовить закуску из тофу с зелёным луком, Лу Юньхуа затем добавила:
— Я сегодня с утра очень рано вышла, теперь волнуюсь за маму и Жунъяна. Пока ещё рано, сначала вернусь домой, а потом уже пойду к деревенскому старосте.
Тётушка Цинь с теплотой сжала её руку, слегка пожурив:
— Юньхуа, ты и так для нас столько сделала, как можно снова утруждать тебя? Позволь мне сходить к старосте. А ты иди, отдохни — сегодня встала чуть свет, да ещё и своим бизнесом пожертвовала ради нас. Это ведь мы тебе только хлопот доставляем.
— Ничего страшного, тётушка, — с улыбкой ответила Лу Юньхуа, мягко сжав в ответ её ладонь. — Мне и без того нужно поговорить с деревенским старостой, есть кое-что по личному делу. Раз уж так, заодно всё и решу.
Видя её настойчивость, тётушка Цинь не стала спорить. Но вдруг добавила:
— Юньхуа, у тётушки есть ещё пара слов, что хотелось бы с тобой обсудить. Если днём будет время, загляни ко мне, поговорим.
Лу Юньхуа, заметив, как серьёзно это прозвучало, хоть и ничего не поняла, всё равно кивнула:
— Хорошо.
Погружённая в свои мысли, она вернулась домой. Не найдя Лу Жунъяна, позвала его — и в ответ услыхала голос из комнаты Юй-ши. Пошла туда — и, переступив порог, на миг опешила.
На улице ещё было рано, но все трое детей из семьи Чжо уже сидели тут. Когда она вошла, все дружно обернулись к ней, лица у всех были весёлые, очевидно, минутой ранее кто-то рассказал нечто особенно забавное.
Юй-ши полулежала на кровати, а Чаншэн прижался к ней сбоку. На удивление, она выглядела бодрой, в глазах светилась тёплая улыбка. Если не считать неизбежной после болезни худобы, по выражению лица она казалась почти такой же жизнерадостной, как в те времена, когда отец Лу Юньхуа был ещё жив.
Всё-таки рядом обязательно должен быть кто-то близкий — тогда и легче становится…
Лу Юньхуа мягко поприветствовала всех и села на стул, который дети дружно освободили для неё. Улыбаясь, она спросила:
— О чём вы тут болтаете? Так весело смеётесь!
— Сестра, ты выглядишь уставшей... — Юнь Янь с умоляющим выражением на лице подался к ней, чуть ли не съезжая с табурета, лишь бы прижаться поближе.
— Немного, — призналась Лу Юньхуа, удивлённо глянув на его опухшие глаза. По одному виду было ясно — ребёнок недавно плакал. Она взяла его к себе, усадила на колени и с тревогой осмотрела:
— Что случилось? Почему так?
— Ни… ничего, — пробормотал Юнь Янь, неловко отворачивая лицо и пряча щёку у неё на плече — лишь бы она не разглядела его лицо.
— Сестра, не спрашивай! — вмешался один из малышей. — Вчера его отец чуть-чуть пожурил — и он тут же заревел навзрыд, никак не мог успокоиться! Ну и неженка!
Кэ Гэн и Лу Жунъян учились поджаривать жёлтые бобы. Увидев, как Юнь Янь спрятался у Лу Юньхуа на плече, Кэ Гэн, усмехаясь, поддел его — и в этот раз Юнь Янь, обычно вспыхивающий с пол-оборота, только плотнее уткнулся в плечо, словно пугливый кролик, прячущийся в норку, — ни слова в ответ.
Лу Юньхуа одной рукой прижимала Юнь Яня, а второй взяла у Лу Жунъяна поджаренные бобы и, между делом, аккуратно стерла пальцем пыль с его щеки. Она и впрямь не стала больше расспрашивать. В конце концов, отец воспитывает сына — ей, чужому человеку, лезть с расспросами не к месту.
Она перевела разговор, глянув на Чаншэна — тот крепко спал под одеялом рядом с Юй-ши. С любопытством спросила:
— А чего вы сегодня так рано пришли к Жунъяну?
— Отец ушёл по делам, а мы сейчас живём у дедушки Лу, — ответил Кэ Гэн, сделав глоток горячей воды и тут же зашипев — обжёгся. На обычно серьёзном лице появилась такая комично-смущённая гримаса, что все рассмеялись.
— Потихоньку пей, — с упрёком, но с нежностью сказала Юй-ши.
А потом повернулась к Лу Юньхуа и добавила:
— Юньхуа, раз уж дети всё равно не съедают много, а охотник Чжо вернётся только через месяц, да и они не особо близки с деревенским старостой, тут без ровесников им скучновато… Пусть они пока у нас поживут? Всё равно каждый день почти всё время проводят здесь.
И впрямь: кроме еды и сна, дети из семьи Чжо почти весь день проводили в доме Лу — что с ночёвкой, что без, особой разницы уже не было.
Лу Юньхуа, конечно, не возражала против того, чтобы дети остались у них, но всё же колебалась: охотник Чжо ведь поручил детей деревенскому старосте — будет ли правильно ей вмешиваться и брать их к себе? К тому же в ближайшее время она, скорее всего, будет с головой занята делами семьи тётушки Цинь, и просто не сможет уделять малышам достаточно внимания.
Пока она молча размышляла, Юнь Янь вдруг подскочил, как мячик, и, словно липкая, тёплая сладкая рисовая клёцка, прильнул к её боку. Голос у него был жалобный, тянущий:
— Сестра… мы будем очень послушными. Отец оставил для брата немного денег — можно тратить их на нас… Мы будем есть совсем чуть-чуть, и спать будем тихо… Сестра, ну пожалуйста…
Лу Юньхуа едва не рассмеялась — и от неожиданности, и от умиления, но всё же сделалась чуть строже:
— Как же так, глупыш? — сказала она, — отец вам деньги оставил — так и храните их как следует. Как можно вот так запросто говорить об этом при посторонних? Вы же ещё малы, отца рядом нет — а если кто-то с дурными намерениями узнает об этом?
Юнь Янь, не особо встревоженный её словами, лишь послушно кивнул, а потом тут же — будто с него соскользнула корочка, и наружу показалась мягкая сладкая начинка — ещё плотнее прижался к её руке, упрямо тянул:
— Сестра, прошу тебя… разреши…
— Сестра… — повторил он, уже чуть тише, словно просил последнее в жизни.
Юй-ши, не теряя надежды, добавила:
— Юньхуа, ну согласись! Пойди просто спокойно поговори с деревенским старостой — считай, что это твоя мать тебя просит, ладно?
Лу Юньхуа ощутила, как у неё начинает болеть голова. После болезни Юй-ши стала заметно мягче и порой даже по-детски упряма — сколько ни объясняй ей доводов и последствий, она всё равно слушать не хочет. Тут уж ничего не поделаешь.
Она обернулась — и встретилась взглядом с Лу Жунъяном, который тоже смотрел на неё с надеждой. А Кэ Гэн, обняв чашку, краем глаза наблюдал за её выражением лица — и по виду было ясно, что он тоже очень хочет остаться.
Лу Юньхуа сдалась, вздохнула:
— Хорошо, хорошо… Я сначала пойду поговорю со старостой, ладно? Если он не будет возражать — тогда приходите жить к нам.
Она помедлила, потом вытащила руку из объятий Юнь Яня и слегка хлопнула его по плечу:
— Плату за еду с вас брать не буду. И не надо ходить на цыпочках, стесняться или бояться что-то сказать. Что нужно — говорите прямо, поняли?
На самом деле, охотник Чжо уже не раз приносил им мясо — если сложить всё, что он оставлял, продуктов в доме хватало с избытком. Этих запасов точно было достаточно, чтобы прокормить троих детей целый месяц.
— Угу-у! — с сияющим лицом закричал Юнь Янь. Его глаза, и без того опухшие от недавних слёз, теперь и вовсе превратились в узкие щёлочки от улыбки. Весёлый, радостный, с зажмуренными глазами, он выглядел прямо-таки комично.
Лу Юньхуа то ли рассмеялась, то ли всплеснула руками — не разберёшь. Но, посерьёзнев, снова сказала:
— Мы ведь так поступаем неправильно, понимаешь? Твой отец поручил вас деревенскому старосте, и это — ответственность. А если вы просто так придёте жить ко мне, не спросив его разрешения — это будет неправильно. Так что если староста откажет — не смейте возмущаться или спорить. Поняли?
— Сестра, не беспокойся, — уверенно сказал Кэ Гэн, явно поняв всё сказанное. — Я понял, о чём ты говоришь. Если дедушка староста не согласится, мы не будем устраивать сцены.
Он помолчал, потом пристально уставился на Юнь Яня, на лице которого уже играла радостная улыбка — будто тот уже мысленно переехал жить в дом Лу. И твёрдо добавил:
— А если кто-то и вздумает буянить — я за ним прослежу. Хотя… — он прищурился, — думаю, этот кто-то вряд ли решится на такой невежливый поступок. Верно?
Юнь Янь поёжился под его взглядом. Он, если быть честным, вполне мог бы начать возмущаться, если бы что-то пошло не так… но, поймав на себе внимательные взгляды и Лу Юньхуа, и Кэ Гэна, быстро сник, неохотно кивнув:
— Верно…
Обновлено: 18.01.2026