— То… фу?.. — с явным недоумением повторил Лу Цинь, никогда прежде не слышавший такого слова.
— Именно, — уверенно кивнула Лу Юньхуа, пододвинула к себе стул и, усевшись в кругу семьи, приготовилась всерьёз всё объяснить.
На самом деле, "тофу" — лишь общее название. Правильнее было бы сказать: "мастерская по переработке соевых бобов". Из них можно делать всё: от нежного пудинга — доухуа, до плотного тофу, фучжу, сушёных брусочков — доугань, и прочих изделий.
Но ведь в народе с давних пор говорили: «Есть в жизни три великие тяготы — ковать железо, ходить в лодке и продавать тофу» (人间有三苦，打铁、撑船、卖豆腐) — не зря же так считали. Тофу — это тяжёлый, утомительный труд, и даже если семья тётушки Цинь возьмётся за это, заработать приличные деньги получится только при продаже большого объёма — и то с трудом.
Но сейчас не было другого выхода. Разве что Лу Юньхуа оказалась бы бессмертной волшебницей и вытащила нужную сумму прямо из воздуха. А раз так — действовать надо здесь и сейчас.
Сделать ставку на тофу она решила не с бухты-барахты, всё было обдумано. Поведение того самого господина Тяня говорило само за себя — он не из тех, кто прощает или даёт кому-то отступной. Лу Юньхуа почти не сомневалась: стоит кому-то из семьи Лу сунуться в уезд с намерением заработать, Тянь тут же узнает и начнёт чинить им всяческие препоны. Там у него и глаза, и руки повсюду. Значит, идти в уезд — заведомо гиблая затея.
Ехать в крупный город? Далеко. Незнакомая среда, уйдёт время на адаптацию, а до срока — всего полтора месяца. Открыть там рынок за такой срок просто невозможно.
Следовательно, продавать нужно что-то простое, удобное для транспортировки, с доступными ингредиентами, легко и быстро изготавливаемое, с понятной ценой — чтобы даже бедняк мог позволить себе.
Сопоставив всё это, Лу Юньхуа поняла: остаётся только тофу.
Сейчас как раз был период, когда продукты питания в дефиците. Люди за зиму, наевшись тяжёлой, солёной и грубой еды, истощили силы и зубы. После месяцев ячменных лепёшек и грубых каш большинство тянулось к мягкой, лёгкой пище. Тофу — нежный, мягкий, не жирный, легко усваиваемый и к тому же универсальный в приготовлении — мог очень быстро найти своего покупателя.
В округе, помимо деревни Лу, располагалось ещё несколько деревень. Сейчас — не посевной сезон, работы на полях нет, и, значит, люди не заняты. Покупатели, скорее всего, не будут возражать против того, чтобы самим прийти за товаром — это избавит семью тётушки Цинь от необходимости бегать с продажами по округе.
Но главным доводом в пользу тофу было то, что всё можно делать прямо дома — превращая дом в небольшую мастерскую, не тратясь на аренду лавки. После того как Лу Цинь смог выйти из тюрьмы, лишь выплатив компенсацию семье пострадавшего, их семейное положение стало особенно тяжёлым. В такую пору каждый сэкономленный медяк — уже спасение.
Кроме того, в их родной деревне у деревенского старосты Лу был определённый вес. Он не мог помочь в уезде, но если Лу Цинь затаится в деревне, староста сможет прикрыть их от посягательств. Пока срок выплаты не подошёл, и пока из уезда не пришёл официальный приказ — можно было не бояться, что люди господина Тяня схватят Лу Циня и увезут его силой.
На самом деле, Лу Юньхуа мечтала о другом проекте — том, что мог бы принести куда больше прибыли. Но для его реализации требовалось оборудование, серьёзные вложения и много времени. Сейчас на это просто не было ни средств, ни условий.
Она подробно разложила перед всеми свой план, аргументируя каждое решение. Родные слушали внимательно, и в глазах, полных отчаяния, постепенно начала просыпаться надежда.
— Если всё так, как Юньхуа говорит, — значит, это действительно дело стоящее, — на лице тётушки Линь мелькнула первая за вечер улыбка. — Пусть даже не выйдет — всё лучше, чем сидеть сложа руки и ждать беды.
— Тогда и решено! — шестой дядя Лу с силой затянулся трубкой. Его глаза, покрасневшие от бессонной ночи и табачного дыма, засверкали решимостью. Молчаливый, обычно спокойный, он теперь выглядел как человек, доведённый до предела. — Лучше уж так, чем просто ждать смерти!
Характер Лу Юньхуа всем в деревне уже был хорошо известен — она не из тех, кто бросается словами. Раз уж она озвучила свой план, значит, продумала его вдоль и поперёк.
Шестой дядя Лу замолчал на миг, затем отложил трубку, встал, и, не колеблясь, склонился перед Лу Юньхуа в глубоком поклоне:
— Юньхуа, дядя верит тебе. Не бери на себя лишнего. Даже если в конце концов… даже если ничего не выйдет… — он выпрямился, глаза его слегка дрожали, — никто из нас не будет тебя винить. Спасибо тебе, Юньхуа. От всей нашей семьи.
— Шестой дядя, вы что творите?! — Лу Юньхуа, как ужаленная, вскочила, отпрыгивая в сторону от этого почтительного поклона, словно от ожога. Тётушка Цинь тут же удержала её, а в глазах у неё блестели слёзы. На лице, которое почти всегда было суровым, распустилась мягкая, полная благодарности улыбка сквозь слёзы:
— Твой дядя прав, Юньхуа. Это беда, что свалилась на нас. Что бы там дальше ни случилось, твою доброту мы в сердце пронесём. Мы не из тех, кто забывает добро. А и бабушка тебе благодарна.
Лу Юньхуа, оглянувшись, с изумлением увидела, как старушка Лю, дрожащая, пытается подняться, опираясь на Ли-ши, чтобы поблагодарить её. А с другой стороны, даже Лу Цинь, с бледным, как полотно, лицом, пытался встать, несмотря на рану. У неё перехватило горло, она растерялась, не зная, что сказать и как на это всё реагировать.
Тётушка Линь, заметив её замешательство, поспешила прийти на выручку. Сначала мягко усадила старушку Лю:
— Ай-ай, бабушка, зачем же такие церемонии? Если ещё хоть слово — это уже как с чужими.
Потом перехватила Лу Циня, грозно щёлкнув языком:
— Ты у нас раненый, так и сиди спокойно, не вставай. Если теперь рану растревожишь — как Юньхуа будет потом расхлёбывать за тебя?
— Хорошо-хорошо… — пристыженный Лу Цинь не смел поднять глаз, почесал затылок, глуповато усмехнулся и плюхнулся обратно на стул.
Лу Юньхуа видела, как в глазах у всех вновь вспыхнул огонь, как лица, искажённые до этого отчаянием, постепенно наполнялись силой и решимостью. Не теряя времени, она перешла к делу — чётко, по пунктам, начала рассказывать, что именно нужно приготовить.
— Мне понадобится солёный рассол-яньлу, самые свежие соевые бобы, деревянная рама… — начала Лу Юньхуа, перечисляя вслух необходимые материалы.
Кристаллизованный соляной рассол-яньлу* — основа для производства старого, плотного тофу в северных краях. Именно об этом и говорили в старой поговорке «рассолом заквашивают тофу». У него были и другие хозяйственные применения, так что найти его было несложно.
(ПП: маточный/щелочной раствор, остающийся после выделения поваренной соли после производства соли из морской воды или воды соленого озера, и осаждения кристаллов хлорида магния)
— Ещё нужен жернов. Чем мельче он перемелет — тем лучше. Для фильтрации соевого жмыха понадобится плотная ткань… Я сейчас нарисую, как именно она должна выглядеть.
Тётушка Цинь слушала, не сводя с неё глаз, боясь упустить даже малейшую деталь. Пока Лу Юньхуа говорила, та тихо шептала всё про себя, заучивая слова. Когда девушка закончила, тётушка ещё раз вслух повторила всё, сверяясь с ней, и, получив подтверждение, тут же принялась раздавать поручения с твёрдой, хозяйственной хваткой:
— А-Чжэнь, ты займись тканью. Возьми, что найдёшь, и раскрой по нужным размерам. А ты, мама, у нас хорошо ладишь с бабушкой Хуа, у них семья каменотёсов, должны быть жернова. Сразу купи, если подойдёт. У меня ещё осталось немного серебра…
Пока она деловито распоряжалась, тётушка Линь быстро вставила вопрос:
— А вы уже ходили к старосте?
Тётушка Цинь криво усмехнулась, кивнув:
— Конечно, как только вернулись в деревню. Староста сказал — сначала идите домой, а я пока подумаю, что можно сделать.
Лицо тётушки Линь стало ещё мрачнее. Она знала, что староста человек непростой. Раз уж он сам говорит, что «подумает», — значит, ситуация действительно трудная.
Лу Юньхуа, разумеется, тоже всё это понимала. Но ей совсем не хотелось, чтобы вновь нависла тяжёлая тишина. Чтобы разрядить обстановку, она живо сказала:
— А я схожу к дяде Му, лично обсудить с ним форму для прессовки. Мне нужно всё как следует объяснить — на словах сложно.
— Я с тобой пойду, — тут же отозвалась тётушка Линь, кивая. Она вытащила из рукава увесистый мешочек с деньгами и молча сунула его тётушке Цинь, не тратя слов понапрасну, лишь твёрдо сказала: — Всё наладится. Не падай духом!
Тётушка Цинь судорожно сжала мешочек в ладони, так крепко, что швы больно впились в кожу. Она посмотрела на подругу, с которой вместе прошли уже больше двадцати лет, и в глазах её стояли слёзы. Она поджала губы, пытаясь улыбнуться — вышло немного криво, но в этой неловкой, почти детской улыбке чувствовалась и решимость, и боль, и сила, которая будто вновь вернулась к ней:
— Ещё бы ты мне напоминала!
…
Лу Юньхуа и тётушка Линь вдвоём направились в дом плотника Лу Му. Увидев их, сам Лу Му, с волнением выскочил навстречу — он-то подумал, что Лу Юньхуа наконец привела тётушку Линь посмотреть на кресло-каталку, и уже хотел было восторженно начать рассказ…
Но не успел он рта раскрыть, как тут же получил от супруги звонкий толчок.
Лу Му: ?
Тётушка Ван и не подумала утешать его, несмотря на его обиженно-недоумевающее лицо. Она сразу подошла поближе, с искренним беспокойством спросила:
— Я слышала про беду у старшего Лу и семьи А-Циня. С мальчишкой всё в порядке? Что случилось?
Её лицо, круглое, полное, как печёная лепёшка, было полно сочувствия, в глазах — неподдельная тревога. Видно было, что ей действительно не всё равно, и интерес она проявляет не из любопытства или желания посплетничать, а по-настоящему от сердца.
— Я подумала, сейчас у них, должно быть, хлопот невпроворот, не стала лезть. А ты ведь с А-Цинем близка, верно? Наверняка только от них вышла? Если нужно что-то — только скажи, мы с Лао Линем не откажем в помощи, чем можем — тем поможем.
Лу Му, трудоголик, каждый день с утра до ночи был занят — либо в лесу за деревом, либо в мастерской. Про недавние события он почти ничего и не слышал. Но, услышав от жены, что случилось, сразу насупился, собираясь позже подробно всё расспросить. При этом, в отличие от прежней рассеянности, теперь он был совершенно серьёзен:
— Всё верно, поддержу каждое её слово!
Лу Юньхуа кратко пересказала плотнику Лу Му и тётушке Ван всё, что произошло с Лу Цинем. Как она и ожидала, супруги сразу же вспыхнули от возмущения: глаза тётушки Ван засверкали от гнева, а плотник Лу Му сжал ладони, потирая их друг о друга, прищурился, будто что-то припоминая.
Он задумался на миг и сказал:
— Кажется, я слышал об этом господине Тяне… Семья Тянь вроде бы не простая, с серьёзными связями.
Серьёзные связи.
Это уже в который раз Лу Юньхуа слышит это расплывчатое, но пугающе однозначное определение. Стало совершенно ясно: у этого молодого господина Тяня действительно была «крыша» — и весьма высокая. А ещё — он был мстительным, подлым и, похоже, с явными отклонениями в голове.
Всё дело в том, что он почувствовал досаду — просто не по нраву пришёлся отказ. И чтобы сорвать злость, он не пожалел двух человеческих жизней: подстроил обвинение против Лу Циня, в результате которого один человек погиб, а другой, что якобы «свидетельствовал», а сам потом исчез. Две жизни, стертые в пыль, только чтобы узаконить наказание, которого он жаждал.
Две жизни!
Человек, погибший от побоев, якобы нанесённых Лу Цинем, и тот, кто заявил, что Лу Цинь украл браслет — оба умерли. Всё ради того, чтобы подставить Лу Циня и преподнести ему «законную кару».
Неважно, сколько он заплатил за эти две жизни, были ли это подкупленные пешки или жертвы — сам факт этого отношения к человеческой жизни вызывал у Лу Юньхуа отвращение до тошноты. Это презрение к ценности жизни, это извращённое обращение с законом, это ощущение, что человек может играть судьбами, словно фигурами на доске, — всё это было для неё, выросшей в обществе, где правит закон, невыносимо.
— Мы не так уж много можем сделать, — спокойно сказала тётушка Ван, — но формы для прессовки мы сделаем прямо сейчас, и ни копейки с вас не возьмём. — Не дожидаясь возражений, она резко толкнула мужа в спину, направляя его к делу.
Лу Му и не думал спорить, только кивнул и позвал Лу Юньхуа пройти в приёмную, чтобы та набросала чертёж. Но Юньхуа заметила, как лицо тётушки Линь стало заметно бледнее, чем утром. Явно недомогание опять дало о себе знать.
— Тётушка Линь, — мягко остановила её Лу Юньхуа, — вы сегодня неважно выглядите. Лучше сейчас вернитесь домой и хорошенько отдохните. Тётушке Цинь ещё понадобится ваша помощь, так что нельзя допустить, чтобы вы свалились именно в такой момент.
Та понимала, что сейчас не время геройствовать и становиться обузой. Беспокойно дав пару напутствий, она всё же ушла домой пить лекарства и лечиться.
С плотником Лу дело пошло быстро. Объяснить, как сделать форму для тофу, было проще простого — конструкция-то элементарная. Завершив обсуждение, Лу Юньхуа поблагодарила супругов и попрощалась, но обратно к тётушке Цинь не пошла — она свернула в другую сторону.
Она направилась к деревенскому старосте.
Лу Юньхуа собиралась выяснить — за счёт чьего влияния семья Тянь может позволить себе такую наглость. Кто их покровитель? Каков их реальный статус?
В конце концов, затея с тофу — это всего лишь временное решение. Семье Лу нужен был хоть какой-то ориентир, хоть тень надежды, иначе они бы рухнули морально раньше, чем срок долга подойдёт. Но если всё обернётся плохо, и иного пути не найдётся — долг придётся гасить, пусть даже ценой горькой несправедливости. Только одного тофу может не хватить — нужно что-то ещё.
Потому что Лу Юньхуа — не из тех, кто стоя сносит удары и молча глотает обиды.
Судя по всему, у семьи Тянь с местным уездным судьей шли тёрки. Идеально было бы ослабить тот «вес», на который Тяня опираются. А если это невозможно — нужно, напротив, усилить «вес» уездного судьи. Силы всегда существуют в балансе: если поднимается один, другой неизбежно проседает. Уездный судья всё-таки — законная власть. Если он усилится и захочет действительно защитить Лу Циня, семье Тянь придётся дважды подумать, прежде чем идти на открытый конфликт и рисковать собственной шкурой.
Лу Юньхуа ни за что не собиралась смириться. Что же, она — человек из современного мира, выросшая в эпоху закона и справедливости — и споткнётся на каком-то «уездном хулигане»? Этот злокачественный нарост нужно вырезать до корня — иначе он сгубит не только Лу Циня, но и других.
С этими мыслями она решительно направилась к дому старосты деревни. Дверь ей открыла всё та же внучка старосты Лу. Девочка слегка удивилась, увидев Лу Юньхуа, но тут же пригласила её пройти:
— Дедушка в приёмной, сестра, иди за мной.
Войдя внутрь, Лу Юньхуа увидела старосту Лу за маленькой печкой — он как раз готовил чай.
Чайная культура в это время только начинала развиваться, и поэтому чай пили больше как настроение велело. Основу составляли грубо обработанные, высушенные чайные листья, к которым добавляли всё, что душа пожелает: перец сычуаньский, сушёную цедру, сухофрукты — а иногда даже кусочки свинины или ложку свиного жира. По сути, это была не чайная церемония, а скорее приготовление «чайного супа».
Хотя современного человека идея о чае с мясом и жиром могла бы повергнуть в культурный шок, само сочетание грубого, терпкого чая с такими добавками, как сушёные личи, финики, ягоды годжи и каменный сахар, по сути являлось прообразом известного на северо-западе Китая «Саньпаотай» — трёхзаварного чая. Этот напиток мог в буквальном смысле разогреть человека с головы до ног, особенно зимой, когда за окнами свистел пронизывающий ветер, а руки и ноги коченели от холода.
Сюда часто добавляли ещё и лепестки розы, сушёный абрикос, хризантемы, чёрный кунжут — и, отпив всего одну чашку, ощущаешь, как тепло поднимается от живота ко всему телу, прогоняя холод из самых глубин.
— Юньхуа пришла? — староста поднял голову, улыбнулся тёплой, добродушной улыбкой. — Проходи, садись.
Староста налил ей чашку горячей воды, мягко усмехнувшись, погладил свою бороду и пояснил:
— Уж очень мой чай горький, девичий вкус вряд ли привыкнет.
Лу Юньхуа поднялась, приняла чашку с благодарностью, кивнула, показывая, что всё понимает, а затем, едва сев, без лишних обходов заговорила:
— Дедушка Лу, я пришла по поводу семьи тётушки Цинь.
Староста сразу посерьёзнел:
— Что случилось?
Лу Юньхуа вкратце обрисовала их план открыть мастерскую по изготовлению тофу. Староста, выслушав, одобрительно закивал:
— Делайте, не сомневайтесь. Если вкус будет хороший — я сам свяжусь с главами соседних деревень. Покупатели найдутся, об этом не беспокойтесь.
— Спасибо! — Лу Юньхуа с облегчением и радостью склонила голову, но после небольшой паузы заговорила снова, уже с другим тоном: — Дедушка Лу, я хочу узнать ещё кое-что.
— О? — староста поставил чайник на стол, не спеша отпил ещё глоток горького настоя. Видя её серьёзный вид, он чуть сузил глаза и, казалось, начал прикидывать, к чему клонит девушка. — Что ты хочешь узнать?
Лу Юньхуа медленно водила пальцем по ободку чайной чашки, опустив взгляд. В такой позе, с опущенными ресницами и тихим голосом, она казалась уязвимой, задумчивой, почти хрупкой. Подбирая слова, она произнесла:
— Я хотела бы знать… кем на самом деле является семья Тянь?
Староста молча сделал ещё один глоток. Затем поднял на неё взгляд — и в нём не осталось ни теплоты, ни усмешки. Его глаза стали острыми, как у хищной птицы, оценивающими, изучающими. Он внимательно вглядывался в лицо Лу Юньхуа, словно хотел рассмотреть, с каким умыслом она задаёт этот вопрос. Но в её выражении не было ни страха, ни лукавства — только открытая прямота и разумная настороженность.
Её спокойствие, казалось, даже немного удивило старосту.
Староста отвёл от неё взгляд. Он уже понял — эта девочка изменилась. И изменилась куда сильнее, чем он мог предположить. Теперь она стала настоящей опорой своей семьи, и перемены, случившиеся с ней, были не просто взрослением — словно она и вправду стала другим человеком.
Он не стал спрашивать, зачем ей эти сведения.
Староста немного откинулся назад, но спина его по-прежнему оставалась прямой, словно копьё. Как и просила Лу Юньхуа, он начал медленно, подробно рассказывать:
— Ты, хоть и никогда не покидала деревню, наверняка знаешь, что всё баранина у нас в округе приходит из Люйцзиня.
Лу Юньхуа кивнула. Не совсем понимала, зачем речь зашла о баранине, но всё же слушала внимательно.
— А в Люйцзине главенствует вожак караванщиков. Он торгует только с одним человеком — с Тянем. И только торговцы из семьи Тянь могут спокойно работать на всей территории, подконтрольной каравану. Ни один другой торговый обоз не имеет таких привилегий.
Он сделал паузу, затем продолжил:
— И самое главное — всё, что идёт от нас к внешнему рынку и снаружи к нам: мясо, овощи, продукты — всё это проходит через торговую палату, находящуюся под контролем семьи Тянь. Он назначает цены — и никто не смеет торговать иначе. Если он скажет, что в этом месяце в уезде не должно быть ни одной курицы — так и будет. Хочешь курицу — езжай в другой уезд.
— Управляет всем как хозяин. Это и есть — одна рука заслонившая небо.
Чем больше говорилось, тем сильнее хмурилась Лу Юньхуа. При такой силе и влиянии обрушить их — задача почти невыполнима.
Неудивительно, что уездный судья, представитель власти, оказался под таким давлением — против семьи Тянь даже он выглядел беспомощным. Те были не только богаты и влиятельны, но ещё и вросли в местную почву, стали её частью. А чиновник — временный, сегодня есть, завтра его переведут. Борьба с ними — как лбом о стену.
Немного помолчав, Лу Юньхуа тихо спросила:
— А кроме главы караванщиков из Люйцзиня… у семьи Тянь есть ещё какие-то покровители?
Пусть семья Тянь и контролировала уезд, по сути они оставались лишь заурядными богачами. В этой округе таких было немало. Почему же именно им, а не кому-то другому, зелёные пастбища Люйцзиня — лучшие и крупнейшие в регионе — отдали исключительное право на торговлю? Если это не результат колоссальных вложений со стороны семьи Тянь, значит, у них за спиной стояла сила, которую даже сам вожак караванщиков считал нужным уважать.
— Есть, — тихо сказал староста Лу. — Из столицы.
Он явно не хотел углубляться в подробности, лишь обрисовал ситуацию самыми общими словами. Но Лу Юньхуа и без того поняла достаточно — и от этого в голове её словно зазвенело.
Из столицы…
Это означало, что семья Тянь не просто вросла в местную землю — она имела покровителей, возможно, при дворе или в правительстве. А это было куда опаснее и сложнее. Значит, просто продавить семью Тянь или дождаться, пока уездный судья возьмёт верх, — почти невозможно.
Неужели ничего нельзя сделать? Неужели придётся смириться с этой гнилой несправедливостью?
С этими тяжёлыми мыслями Лу Юньхуа попрощалась со старостой и поспешила к дому тётушки Цинь. Там её встретила неожиданная новость — плотник Лу уже успел доставить формы для прессовки. Единственное, что осталось — это жернов, но и его, по словам бабушки Лю, должны принести завтра: бабушка Хуа решила за ночь отшлифовать поверхность жернова, чтобы он работал точнее.
Лу Юньхуа осмотрела всё: инструменты в порядке, соевые бобы — свежие, отборные. И хотя пока жернова не доставлены и начать работу невозможно, это оказалось даже к лучшему. За день, полный волнений, тревог и подготовки, семья шестого дяди вымоталась до предела. Особенно после тех эмоциональных качелей, что им пришлось пережить.
— Сегодня — отдых. Завтра с самого утра начнём, — твёрдо сказала Лу Юньхуа, не допуская возражений.
— Но… — начал было дядя Лу, но, проследив её взгляд, увидел усталые, осунувшиеся лица своих домашних, и скомканно замолчал. Он понял, что сейчас нужно не рваться вперёд, а набраться сил.
С тяжестью на сердце Лу Юньхуа вернулась домой. Увидела, как Юнь Янь и Чаншэн играют с Лу Жунъяном, попыталась улыбнуться, но получилось натянуто. Молча подошла, по очереди погладила обоих детей по голове, а затем ушла в дом — обсудить всё с Юй-ши, которая всё это время молча ждала новостей.
Улыбка постепенно сползла с лица Юнь Яня. Он с детства умел чувствовать настроение окружающих, и сейчас по выражению Лу Юньхуа легко понял — у неё на душе тяжело. Недоумевая, он тихо спросил:
— Сестра Лу, что с тобой случилось?
— Наверное, что-то с семьёй тётушки Цинь, — не отрываясь от игры в «собирание камушков», серьёзно отозвался Лу Жунъян. Когда он поднял глаза, его пухленькое, белоснежное личико выглядело почти холодным. — Мы, дети, хоть и будем ломать голову, ничего ведь не изменим. Всё равно не поможем.
Юнь Янь не обиделся — он с самого начала знал: Лу Жунъян по отношению к матери и сестре — один человек, к остальным — совсем другой. Но и в этих словах он услышал правду. Поддерживать можно, но вмешиваться — нет смысла. Он покачал головой и полностью сосредоточился на игре.
В сборе камушков он был признанным мастером — зоркий глаз, ловкие пальцы. В их троице Юнь Янь был самым проворным, но бывало, из-за своей торопливости он промахивался, теряя добычу. Лу Жунъян, наоборот, двигался медленно, сдержанно, но за счёт этой хладнокровности попадал куда чаще. Каждый был силён в своём, и кто из них победит — всегда было интересно.
Правда, для третьего участника, Чаншэна, это не имело значения. Он был по природе весёлым, добродушным ребёнком, и даже проигрывая снова и снова, ни капли не расстраивался. Напротив, хлопал в ладоши и с азартом наблюдал, как два его старших брата соревнуются друг с другом.
Но вот Юнь Янь невольно начал подслушивать разговор Лу Юньхуа и Юй-ши. Ловкое ухо уловило обрывки их слов, и с каждой новой фразой лицо мальчика мрачнело. Он крепко стиснул губы, злясь — глаза горели возмущением, маленькие белые зубы вцепились в нижнюю губу.
Лу Жунъян, заметив его злой вид, решил, что тот просто расстроен из-за проигрыша, и, чтобы не усугублять ситуацию, стал нарочно делать ошибки — тихо, не подавая виду.
Так один сердился и терял сосредоточенность, а другой намеренно проигрывал, лишь бы не задеть друга. И в итоге, неожиданно для всех, победителем стал тот, кто играл просто от души — улыбающийся, радостный, искренне увлечённый Чаншэн.
— Уа-а! — восторженно воскликнул Чаншэн, сияя от неожиданной победы.
— … — Юнь Янь молча вздохнул, затем резко поднял мальца и, бросив через плечо короткое: — На сегодня хватит, больше не играем, — стремительно направился домой.
Лу Жунъян машинально сделал пару шагов вслед, но потом остановился, тихо выдохнул и немного опустил голову. На его лице появилось редкое выражение усталости и грусти. Полушёпотом он пробормотал:
— В следующий раз просто пусть он выигрывает…
…
Юнь Янь ещё не знал, что дома его ждёт нечто неожиданное. Едва переступив порог, он уже с порога начал звать:
— Учитель! Учитель!
Он мчался прямиком в главный зал, по пути, не замедляя шага, сдёрнул Чаншэна с плеча и засунул его прямо в руки попавшегося навстречу Кэ Гэна. Тот как раз занимался боевыми упражнениями, но по привычке ловко перехватил мальчишку. Они с Чаншэном в изумлении уставились на Юнь Яня, который пронёсся мимо, точно разъярённый поросёнок.
Бай Сюнь, услышав приближающийся топот, с поразительной скоростью соскользнул со спинки стула, завалился назад и накрыл себе лицо книгой, делая вид, что вообще никого не видит и ничего не слышит. Мол, всё это — вне моей юрисдикции.
А Чжо И сидел в стороне и, не торопясь, колупал жёсткую скорлупу с орехов — его руки, покрытые мозолями от постоянных тренировок с клинком, явно не предназначены для таких тонких дел. Однако он спокойно завершил начатое, положил очищенный орех в аккуратную кучку сбоку и только тогда, неторопливо, похлопал по коленям и выпрямился:
— Здесь я.
— Учитель!! — Юнь Янь, не сбавляя хода, влетел в объятия Чжо И с такой силой, что чуть не опрокинул его. Тот и бровью не повёл, одной рукой крепко обнял ученика, а другой — бережно заслонил маленькую горку из орехов, чтобы не рассыпались.
Чжо И поднял мальчика к себе на колени, мягко, сдержанно погладил по спине и спокойно, низким и тёплым голосом спросил:
— Что случилось?
Услышав этот тон, Бай Сюнь под книгой вздрогнул. Такой голос от их сурового мастера был сродни солнечному затмению — и явно значил что-то из ряда вон. Книга на лице осталась, но теперь он точно не пропустил ни слова.
— Что случилось? — в этот момент в залу вошёл вспотевший Кэ Гэн, волоча за руку Чаншэна. — Я спросил у него — ничего не произошло, говорит. — За ним увязался ещё и любопытный Хулэй, привлечённый шумом и явной драмой.
Юнь Янь немного понежился в объятиях учителя, затем уселся ровнее, всё ещё сердито дыша. Мимоходом он протянул руку и с досады потрепал по голове сидящего рядом Хулэя, который, склонив голову набок, с любопытством за ним наблюдал.
— Учитель! — с горячностью начал Юнь Янь. — Я сегодня в доме сестры Лу услышал кое-что важное! Это связано с тётушкой Цинь — той самой, что помогла нам, когда мы только прибыли в деревню…
Он, не стесняясь красок, в подробностях пересказал всё, что «случайно подслушал» в тот день. Естественно, речь его была переполнена возмущением, пафосом и выражениями вроде «какая бессовестная тварь!» и «совсем страх потерял!» — и, как он и ожидал, лица присутствующих начали темнеть всё сильнее с каждой новой деталью.
Даже Кэ Гэн, обычно сдержанный, стиснул зубы, а у Хулэя прямо на глазах задёргался уголок пасти. Только Бай Сюнь, известный своим ненавистным отношением к несправедливости, на удивление молчал. Лицо его оставалось напряжённым, а в пальцах он задумчиво крутил двух маленьких декоративных рыбок, словно что-то прикидывал про себя.
Юнь Янь договорился до того, что у него пересохло во рту. Внутренне он злился за Лу Юньхуа, за тётушку Цинь, за всё, что сотворила семья Тянь. Чем больше он говорил, тем сильнее росло раздражение.
— В конце концов, этот сынок из семьи Тянь — тоже человек. Да я хоть сейчас пойду и…
— Юнь Янь!
Голос Чжо И прозвучал негромко, но с такой силой, что слова застыли у мальчика в горле. Он тут же замер, спина его выпрямилась, и он, как будто внезапно вспомнив, где находится, послушно склонил голову и позволил учителю опустить себя на пол.
— Если ты на самом деле так поступишь, — лениво, но с явной насмешкой сказал Бай Сюнь, вращая рыбками в пальцах, — твой учитель просто лопнет от ярости.
Кэ Гэн, давно заметив, что второй ученик в последнее время стал чрезмерно расслабленным, схватил его за плечо и притянул к себе. Втроём, как на подбор, они выстроились перед Чжо И: трое учеников, с опущенными головами, виноватыми лицами и видом покаянных воришек. Только что не приговаривали хором: «Мы больше так не будем…»
Чжо И — человек немногословный. В обыденной жизни он казался сдержанным, терпеливым и надёжным, с таким мягким, почти незаметным характером, что иногда даже забывалось, насколько он велик и силён. Высокий, статный, он двигался с отточенной точностью, словно любое движение у него заранее отрепетировано. Его внушительный рост мог бы вызывать неловкость у окружающих, но компенсировался он другим: тем, как серьёзно и немного неуклюже он брался за мелкие дела, как старательно мыл посуду, складывал вещи, помогал ученикам завязывать узлы на одежде. Со временем это создало образ… большого, мягкого, пушистого медведя: грозно выглядит, но на деле — добряк до мозга костей.
Но всё же — медведь остаётся хищником.
И Чжо И — тоже. Стоило лишь его бровям сдвинуться, а взгляду — обостриться под этой тяжёлой тенью, как весь привычный образ рушился в один миг. Ни следа от «неуклюжести» — только холодная, острая, как нож, сосредоточенность. С таким взглядом не спорят — от него срабатывает животный инстинкт: застыть, не дышать, не дергаться.
Он молча вглядывался в своих учеников. Особенно — в Юнь Яня.
Этот мальчишка прошёл через многое. В его душе живёт ярость, и она направлена на несправедливость. Он не переносит тех, кто пользуется властью, чтобы губить жизни. Всё это Чжо И понимал. Но он также знал: если вовремя не обуздать этот гнев, если не вложить в него рамки, цель, ориентир — из ребёнка может вырасти человек, который, желая справедливости, сам станет причиной разрушения.
Он тихо провёл пальцами по мозолям на своей ладони — они давно уже утратили чувствительность, но память о тренировках осталась.
Глубоко вздохнув, он сказал:
— Подойдите. Садитесь.
Ученики сразу же сбились в кучку и присели перед ним, словно стайка перепуганных перепёлок. Юнь Янь, особенно пристыженный, сидел с опущенной головой, губы плотно сжаты, плечи подняты от напряжения.
Голос Чжо И прозвучал спокойно, но с тяжестью:
— Как вы думаете… если мы владеем боевым искусством, значит ли это, что мы выше других? Что мы выше тех, у кого в руках нет и ножа?
Услышав это, Юнь Янь тут же подался вперёд, глаза вмиг наполнились слезами. Ещё мгновение назад — упрямый, вспыльчивый, как дикий поросёнок, мчавшийся на пролом, а теперь — словно потерявший мать детёныш, забившийся под широким листом в ливень, с промокшей шерсткой, дрожащий от страха и одиночества.
Он отчаянно мотал головой, всхлипывая:
— У-у… учитель… я не… я правда не думал так, не… не хотел…
Рядом притих Хулэй — он не понимал, что произошло, но, глядя, как Юнь Янь рыдает, как лицо Чжо И остаётся суровым, сам жалобно завыл, словно вторя другу. Он ткнулся головой в колено учителя, умоляя, прося: не сердись, он хороший.
Но Чжо И остался непреклонным. Он, хоть и с усилием, отстранил пса, и продолжил говорить с прежней серьёзностью:
— А-Янь, подобно тем, у кого есть власть и богатство, мы с вами обладаем силой. Только вместо денег и связей — у нас боевое мастерство.
— И так же, как одни используют богатство и положение, чтобы давить и разрушать, есть и те, кто вкладывает своё в доброе: чинят мосты, строят дороги, помогают нуждающимся. Ни сила, ни власть, ни богатство сами по себе не плохи. Ты согласен?
Кэ Гэн, который всё это время держал за руку Чаншэна (тот и вполовину не понимал, о чём речь, но всё равно внимательно слушал), задумчиво кивнул. А Юнь Янь, всхлипывая, медленно склонил голову и слабо кивнул в ответ. Ведь если бы не добрые люди, что не отвернулись от него в прошлом, он бы и до этого дня не дожил.
Чжо И выждал, затем, глядя прямо на Юнь Яня, продолжил:
— Простые люди в наших руках — как фарфор: легко разбить, трудно склеить. Если мы не сдержим себя, если позволим себе использовать силу, чтобы подавлять, причинять вред, то чем мы отличаемся от тех, кто вершит зло через власть и деньги?
Голос его звучал не как упрёк, а как предупреждение. Глубокое, веское. Не только для Юнь Яня — для всех.
— Я не требую от вас, чтобы вы, занимаясь боевыми искусствами, непременно стали “великими героями”, — голос Чжо И звучал спокойно, но в нём чувствовалась тяжесть, с которой он взвешивал каждое слово. — Я лишь надеюсь, что вы не станете теми, кто сам того не замечая, превратится во зло, в тех, кто использует силу во вред.
— Если кто-то и совершил злодеяние, — продолжил он, — право судить его принадлежит не нам, а закону.
Эти слова обрушились на Юнь Яня как гром среди ясного неба. Всего несколько мгновений назад он был уверен, что поступает правильно — будто сам становится на путь героя, обличающего зло. Он с детства мечтал стать таким, как его учитель — Чжо И, “первый герой под небесами”. И вдруг именно он — его идеал — произносит такое. Это казалось предательством мечты.
Юнь Янь всхлипывал, маленькое тело подрагивало от подавленных рыданий. Но даже сквозь слёзы он упрямо, почти с вызовом, вскинул голову:
— Тогда почему? — голос его дрожал, но в нём была боль, настоящая, детская. — Почему уездный судья ясно видит, что семья Тянь творит зло, и не наказывает их по закону? Почему вместо этого он позволяет им измываться над тётушкой Цинь и её семьёй?
Чжо И на мгновение замолчал. Ответ не лежал на поверхности. Он провёл рукой по ладони, покрытой грубыми, огрубевшими мозолями от меча, и, наконец, произнёс, твёрдо, как клинок, вонзающийся в землю:
— Потому что… закон — недостаточно силён. Он не может поколебать силу, стоящую за ними. Но мы можем сделать так, чтобы эта сила исчезла, а закон стал по-настоящему справедливым.
Эти слова были не утешением, а обещанием. Обещанием не силы меча, а силы перемен.
Все эти дворцовые интриги, закулисные игры власти и подковёрные столкновения — детям знать об этом не нужно. В детстве им стоит передавать только одно: светлую, чистую, непоколебимую веру в справедливость. Пока сердце ещё открыто — пусть в нём живёт то, что делает человека человеком.
— Этим делом займусь я. — голос Чжо И стал мягче. — А вы пока идите и подумайте. Завтра поговорим, если будут вопросы.
Он заметил, как Юнь Янь вытирал слёзы рукавом — тёмная ткань уже промокла насквозь. С тяжёлым вздохом он кивнул Кэ Гэну: мол, забери их, присмотри, особенно за этим.
Кэ Гэн понял без слов, взял младших братьев за руки и повёл прочь из зала. За ними ещё долго тянулись слабые, хлюпающие всхлипывания Юнь Яня и приглушённый, но терпеливый голос Кэ Гэна, который пытался утешить младшего.
— Эх… — Чжо И глубоко, устало выдохнул, сжал пальцами переносицу. Голова явно раскалывалась от мыслей и забот.
— Растить детей — сто лет хлопот, девяносто девять из них тревога… — с ленцой протянул Бай Сюнь, полушутливо-полусерьёзно. Затем, будто между делом, спросил: — Говорили ведь, что у Гу Чэна в столице всё идёт неплохо. А теперь даже псина из той стаи так вольно себя чувствует — где ж тут неплохо?
— Видно, весть ещё не дошла, — отозвался Чжо И, снова принимаясь колупать орехи. Всё так же — с тем самой медвежьей неуклюжестью, словно и не было только что в нём той грозной твёрдости.
Бай Сюнь снова заговорил, но теперь в его голосе прозвучала насмешка, почти издёвка:
— Я до сих пор не понимаю, что на тебя тогда нашло — с ума сошёл, что ли, когда решил вцепиться в этот титул «Первого героя под небесами»… Сколько ты в уединении пробыл? И что, все старые обещания в одночасье забыты?
— В юности, — спокойно ответил Чжо И, не поднимая глаз, — я прочёл одну фразу.
— Один старший сказал: «Ся использует силу, нарушая запреты». Тогда я не понял. А потом… пришлось понять. И я лишь захотел, чтобы в мире был покой.
Он аккуратно отсыпал половину очищенных орехов на дощечку и подвинул их Бай Сюню. Эти орехи он чистил для учеников, но раз дети ушли, делить их теперь пришлось вдвоём.
Бай Сюнь усмехнулся, непонятно — с презрением или признанием. Лениво взял один орех, швырнул его себе в рот:
— Конечно, ты у нас — воплощение долга и морали, куда ж без тебя.
Помолчал немного, злобно пофыркивая, а потом с неохотой добавил:
— В подлунном мире хватает тех, кто тебя ненавидит. То, как ты с Гу Чэном взялись за очищение, заставило многих прикусить язык. Но в Цзянху ведь не все про честь помнят. Тебе здесь лучше не светиться — если узнают, что ты рядом, начнутся проблемы.
Он снова запихнул в рот орех и с хрустом раскусил:
— А Чаншэна… прячь как следует. Гу Чэн шлёт вести — «пёс загнан в угол, может прыгнуть».
— Понимаю, — спокойно отозвался Чжо И, продолжая методично колоть орехи. Его движения были неспешны, но в них чувствовалась уверенность. — Пока я и старший Лу здесь — бояться нечего.
— Ну а с семьёй Тянь… что ты собираешься делать? — не выдержал Бай Сюнь, лениво отряхнув ладонь от крошек.
Чжо И аккуратно смахнул с поверхности стола скорлупки от орехов и невозмутимо ответил:
— Собираюсь съездить в Люйцзинь, поговорить с вожаком караванщиков. Мы с ним в прошлом имели некоторое знакомство, смогу перекинуться с ним парой слов.
— А дальше… — он на секунду замялся, затем продолжил с мрачной уверенностью: — Если даже после вестей от Гу Чэна уездный судья не сможет воспользоваться шансом… тогда он недостоин звания отца народа.
Бай Сюнь доел последний орех, с удовольствием достал своих маленьких рыбок и начал крутить их между пальцами, словно балансируя вес принятого решения:
— Делай, как знаешь. Но мне А-Хэй передал: у нас в банде действительно кое-что пропало. Надо возвращаться, присматривать. И вообще… эта деревенская девчонка… прямо чертовщина какая-то.
— Хм? — Чжо И на миг задумался. — Тогда детей, выходит, придётся оставить на попечение старшего Лу.
Бай Сюнь фыркнул, ухмыльнувшись:
— Ты ведь всё равно едешь в Люйцзинь ради неё. А А-Гэн с ними близко сошёлся — почему бы не оставить детей у неё дома?
— Как можно так, — Чжо И молча положил ладонь на плечо Бай Сюня, мягко, будто невзначай. Только рука у него была крепкая, тяжёлая, и хотя он даже силу не приложил — Бай Сюнь сжался, будто по нему медведь прошёлся. Пришлось срочно сменить сторону, чтобы не уронить своих рыбок.
Чжо И тихо сказал:
— Когда я хочу остановить зло — это не из-за кого-то. Это мой путь, мой выбор. Как я могу делать вид, что помогаю из личных побуждений?
Он убрал руку и добавил с подчёркнутой строгостью:
— И ещё раз повторю… Сколько раз я уже говорил: не обсуждай эту маленькую леди. И не зови её больше деревенской девчонкой.
Обновлено: 18.01.2026