Глава 13 — Глава 12

(12) — Дорога на восток совсем опустела. А ведь я-то думал, что поток гостей не иссякнет еще долго. — А что поделаешь? Исследователи только сейчас объявили, что те пустоши опасны. — И что, все, кто туда ушел, вернулись? — Говорят, всех этих людей из торговых гильдий и прочих заставили вернуться. Но ходят и странные слухи. — Какие же? — Будто наемники и рабочие до сих пор остаются в Восточной пустоши. — Да как такое возможно? Если даже торговые гильдии оттуда выставили. — Мне-то откуда знать. Но раз не вернулись, значит, они все еще там. Похоже, до Юга и Запада эти слухи еще просто не дошли. — Обычно новости о деньгах разлетаются мгновенно, а как стало ясно, что вложения в пустошь не вернуть, так слухи сразу поутихли. — Ну, пока еще ничего не решено окончательно. Говорят, Королевский двор направляет туда прямую инспекцию. — Двор тоже наверняка вложил немало. Земля, где кишат магические звери! У всех теперь душа болит за свои кошельки. — Впрочем, не наше это дело. Твоя гостиница ведь не пошла по миру, так что давай-ка выпьем и забудем об этом. — Эх… Опять ты мне напомнил. Придется теперь распродавать все постельное белье, что я закупил… * * * Когда я открыл глаза, всё тело было мокрым. Даже не просто мокрым – казалось, я целиком погружен в воду. С той лишь разницей, что эта жидкость была пугающе вязкой. Наполовину тоня, наполовину паря в этой субстанции, я с трудом повернул голову. Наверху виднелось нечто смутное, но разобрать детали не удавалось. Если это вход в тот огромный Провал… то насколько же глубоко здесь, на самом дне? Внутри Провала было темно и сыро. И жарко. Разительный контраст с прохладой снаружи. Я попытался зашевелить руками и ногами, чтобы подняться, но тщетно. Тело словно сковали, оно не слушалось. Проклятье. Как мне отсюда выбраться? Среди тошнотворного зловония донеслись неритмичные хлюпающие звуки. Я изо всех сил старался не думать о том, что это может быть. Думай только о выходе. О том, как спастись. Пойми, где ты. Не смей отчаиваться. Способ обязательно найдется. Пока я твердил это про себя, кто-то прошептал: — «… слышу…» Кто здесь? Губы дрогнули, но я не успел ответить, а голос зазвучал снова: — «Твоя память… я слышу ее… вижу…» Голос был странным: то ли мужским, то ли женским. Он то гулким эхом отдавался прямо в голове, то шептал в самое ухо. — «Свежая… новая…» — Кто ты? — Пробормотал я. Шепот удалился, воцарилось молчание. Но вскоре его сменил многоголосый гул. Казалось, тысячи людей затянули унылую песнь. — «… Вы не знаете, кто я, но я знаю тебя. Я странствую меж звезд, а вы пускаете корни в этой жалкой горстке земли. Вы – незрелые зерна, а я – Жнец. Вы – заблудшие тучные овцы, а я – и пастырь, и волк, и сама равнина. Я кормлю вас и сам же пожираю…» Несмотря на жару, по спине пробежал холодок. В этом бессвязном потоке слов четко отпечатались лишь несколько понятий. Звезда. Жнец. Пастырь и волк. И обращение во множественном числе – «вы». Этот голос не видел во мне личность, он причислял меня к категории «человек». Для него я и любой другой были на одно лицо. Так говорят с теми, кто стоит на бесконечно низшей ступени развития. Как человек, глядящий на копошащийся муравейник. Этот голос не принадлежал обычному магическому зверю. Тот, кто ходит между звездами. Сущность, почти мифическая, которую называют Звездоходом. Стоило мне об этом подумать, как дыхание перехватило. Зато теперь многие вопросы получили ответы. Почему люди пробирались сквозь черную жижу прямо сюда? Почему они добровольно бросались в бездну? Почему те, кто пытался подойти к этому месту, начинали плутать кругами по нормальной дороге? Звездоход питается человеческим разумом. Психическая энергия – это не тот ресурс, который исчезает после первого же «укуса». После отдыха и долгого времени она восстанавливается. Именно поэтому Звездоход любит людей. Попробовав человека один раз, он использует полученную силу, чтобы стереть воспоминания о себе. И заставляет жертву на подсознательном уровне раз за разом возвращаться туда, где он находится. Звездоход присосался к этому золотому источнику вечно бьющей ментальной силы. Это была почти безупречная охота. Если бы не одна особенность Звездохода. Звездоход – это живая ментальная Бездонная Бездна. В нем всё пропитано пустотой, нигилизмом и пессимизмом. Даже кучка остывшего пепла имеет больше смысла, чем внутренний мир этой твари. Они рождены такими, но люди – нет. Каждый, кто долго соприкасался со Звездоходом, лишался жизни. Причем по собственному желанию. Жуткий, тягучий шепот продолжался: — «Путешествие по звездам. Меж светил. И дальше. Туда, в недосягаемый звездный свет, что бежит сквозь сны. Прочь от иссохшей земли. Туда, где плывут в грезах. О, как долго пришлось ждать… С того места, где время теряет смысл, я шел до самого этого мира… Когда он придет, я поглощу его целиком. Ты же в своих новых, прекрасных воспоминаниях…» От одних только звуков этого голоса хотелось снова впасть в забытье. Речь Звездохода напоминала безмолвную океанскую бездну. Она рождала чувство, будто ты заперт в темнице, где до конца дней обречен созерцать лишь бесконечную синюю мглу. Хотелось рвать на себе волосы, в кровь расцарапать собственную кожу. Нервы натянулись до предела, выступил холодный пот. Я хотел закричать, чтобы он замолчал, но челюсти не двигались, и я лишь до боли прикусил язык. Каждое слово взывало к желанию умереть. В памяти всплывали все худшие моменты жизни. Казалось, всё моё существование превратилось в зловонную грязь, и слезы потекли сами собой. Хлюп. Хлюп. Хлюп. Живые капли непрестанно падали вокруг меня: сбоку, сверху, снизу. И Звездоход прошептал мне, чье лицо было залито этой влагой: — «Когда ты проснешься, всё изменится… Мы отправимся в далекое странствие вместе… Ты будешь единственным… кто пойдет с нами…» Всплеск. После этого мир окончательно погрузился во тьму. * * * В детстве я больше всего ненавидел голод. Голод – само это слово способно вытянуть из человека все силы. Но сколько ни читай об этом, ничто не сравнится с тем, когда ты чувствуешь его сам. — Хён, я хочу есть. — Хочешь есть? Когда мы лежали, укрывшись одеялом в крохотной комнатке, мой четырехлетний младший брат всегда начинал хныкать. Тогда я чувствовал на себе огромную ответственность. Наверное, из-за того, что мама постоянно твердила: «Ты должен заботиться о брате». — Подожди немного. Мамы не было дома, а отец спал в другой комнате. За дверью, с которой почти облезла вся краска, слышался его громкий храп. Я осторожно поднялся и откинул одеяло. Это было единственное зимнее одеяло в нашем доме, мама принесла его, когда только вышла замуж. — Тихо. Не шуми. Я сейчас открою дверь. Брат прикрыл рот ладошкой. Я открыл дверь так медленно, чтобы она не издала ни единого скрипа. В гостиной, развалившись на полу, храпел человек, от которого разило спиртным. На цыпочках я прокрался в кухню. С виду там было пусто, но я знал: мама всегда прячет что-нибудь в самом низу, под раковиной. Я засунул руку вглубь шкафчика, и кончики пальцев коснулись шуршащего пластика. Аккуратно подцепив пакет, я так же бесшумно вернулся в комнату и закрыл дверь. — Давай, тащи его под одеяло. Если крошить лапшу под толстым одеялом, звука почти не слышно. Мы с братом с радостью разламывали брикет рамена и ели сухие кусочки прямо там, в темноте. Нужно было долго держать их во рту, чтобы они размокли и не хрустели при жевании. Пока мы так возились, утоляя голод, мысли сами собой переходили на еду, о которой мы мечтали. — Чжачжанмён. — Жареная курица. — Сахарная вата. — Омлет, как мама делает. — Тогда я выбираю яйца в соевом соусе. — Эй, это тоже яйца, так нечестно! — Почему это? Ты вчера сам говорил про леденцы и конфеты. — Это совсем разное! Всё честно. Наш шепот становился всё громче из-за спора. Мы и не заметили, как храп в гостиной стих. Дверь внезапно распахнулась, и на нас обрушилась брань. «Щенки, отец спит, а они шумят». «Что там у вас под одеялом? Вместо того чтобы отдать отцу, сами брюхо набиваете?» «Совсем совести нет». Брат расплакался, а в ответ полетел крик: «Хватит ныть!», и вслед за ним в меня швырнули старую кастрюлю с остатками засохшего бульона. Звон. Перед глазами заплясали искры. Брат перестал плакать и в ужасе уставился на меня. Отец, проклиная маму за то, что она «наплодила щенков», ушел обратно в гостиную. Брат всхлипывал, прося прощения, а я лежал и ждал, когда придет мама. Это были обычные будни нашего детства. Но один день выбился из этой череды. В хорошем смысле или в плохом – сказать трудно. Как-то раз, после грандиозной ночной ссоры с матерью, отец не вернулся домой. Когда мама уходила на работу, вся квартира оказывалась в нашем распоряжении. Она научила меня варить рис, так что мы могли есть его с кимчи. Но однажды ночью отец вернулся. С ним была какая-то незнакомая женщина. Вскоре пришла мама и сразу велела нам идти в комнату. Снаружи доносились крики, но мы решили поскорее лечь спать. Надеялись, что так нам меньше достанется. До нас долетали обрывки слов: «усыновление», «права», «деньги», «выпивка», «женщина»… Но спать это вроде не мешало. Так я думал. В предрассветных сумерках мама грубо растолкала нас. Она сунула мне в руку несколько десятитысячных купюр и велела идти поесть вне дома. Сказала, что внизу, у подножия Дальдонне, возле автобусной остановки есть закусочная, которая работает даже ночью. — Я не голоден. — Всё равно идите. Поешьте хорошенько. Закажите что-нибудь вкусное, ясно? Я уже обо всем договорилась. Поешьте с братом, а когда взойдет солнце, купите сладостей в магазине. Потом возвращайтесь. Мне показалось, что у нее дрожал голос. Но в темноте ничего нельзя было разобрать. Я взял сонного, капризничающего брата, и мы вышли из дома. Кое-как мы поели, купили печенье, как велела мама. Посидели на остановке, глядя на редкие машины и автобусы, а потом пошли назад. Но дом, в который мы вернулись, уже не был прежним. Всё вокруг мигало красными и синими огнями. Собралась толпа народу. В памяти отчетливо запечатлелась лишь одна сцена. Черная жижа, вытекающая из маленькой котельной, и чья-то рука, безжизненно торчащая оттуда. Я хотел позвать маму, но из горла не вылетело ни звука. Я до сих пор не знаю, чья это была рука.